Употреблено - Кроненберг Дэвид - Страница 7

– Не думала, что вы будете с фотоаппаратом. В операционной. Думала, просто будете делать заметки в блокноте, как обычный журналист.

– Теперь мы все фотожурналисты. Просто писать уже недостаточно. Нужно сделать и фото, и видео, и звукозапись. Надеюсь, вы не возражаете.

Дуня потянулась, и было в этом что-то сладострастное, несмотря на унылый, заношенный больничный халат, несмотря на капельницу.

– Не возражаю. Скоро от меня ничего не останется, кроме ваших фотографий, так что чем больше, тем веселее. Будет обо мне память.

– Почему вы так говорите? Вы разве не верите в Мольнара?

Дуня рассмеялась.

– Взгляните на это место. Мой план под названием “Последняя надежда”. Ни один врач в мире не стал бы делать мне такую операцию. Только у Мольнара хватило самонадеянности. И можете меня цитировать.

– Непременно процитирую.

– А вы? Мольнар вас так впечатлил, что вы приехали из Нью-Йорка писать о нем?

Теперь рассмеялся Натан.

– Я увидел Мольнара в телепередаче о нелегальной пересадке органов. Он показался мне дерзким и очень обаятельным. Приехал поговорить с ним о международной торговле внутренними органами, а тут оказалось, что он еще и операции делает на молочной железе. Пока не знаю, о чем именно собираюсь писать, но у меня так часто бывает.

Натан взял “Никон” в руки.

– Разрешите сделать снимок?

– Конечно, что ж… Пошлете эти фото по интернету прямо в космос, где будет витать мой бесплотный дух.

Натан посмотрел в видоискатель – темно, выставил максимальную светочувствительность – 25 600. (Новый D4, которого у него нет, может снимать с запредельным значением ISO — 409 600, то есть практически видит в темноте, но это сложно себе представить.) Фотографии выйдут зернистыми, с шумами и пятнами, зато похожими на полотна художников – импрессионистов, пуантилистов. В таком режиме фотоаппарат лучше передает чувственное восприятие, становится настоящим инструментом художника. Натан вскинул “Никон” и открыл огонь.

Дуня вздохнула.

– В вечности я останусь, конечно, не в лучшем виде. Хотите, буду позировать? Я не стесняюсь, правда.

Интересно, как бы ответила Наоми, подумал Натан. Фотографировать моделей или даже, подобно папарацци, захваченных врасплох знаменитостей – вот что ей нравилось, и она без всякого смущения воспользовалась бы сговорчивостью Дуни.

– Ведите себя естественно. Будто меня здесь нет.

Натан перемещался вокруг кровати и с широко открытой диафрагмой, с минимальной глубиной резкости снимал постоянно менявшееся Дунино лицо. Каждый кадр, казалось, сохранялся не только на карте памяти, но прямо у него в мозгу. Глаза у Дуни были темные, бархатистые, она смотрела в объектив, словно вовсе его не замечая. Ошеломляюще.

Натан опустил фотоаппарат, вернулся к своему стулу, нашел в сумке вспышку.

– Сниму несколько кадров с отраженной вспышкой – подстрахуюсь. Здесь мало света. – Он вставил вспышку в “башмак”, закрепил. – Делайте все то же самое.

Натан поднял маленький пластиковый отражатель и снова принялся строчить.

– Теперь я чувствую себя кинозвездой, – заметила Дуня. – Поэтому снимите меня во всей красе.

Она расстегнула халат и обнажила груди – в синяках, усеянные крошечными красными волдырями. Натан опустил фотоаппарат.

– Что? – спросила Дуня. – Это ужасно? Безобразно?

– Наоборот. Слишком… эротично. В фетишистском стиле. Или вроде того. Как у Хельмута Ньютона. Сомневаюсь, что такие снимки… ну, вы понимаете, можно использовать для медицинской статьи.

– Тогда сделайте для себя, – предложила Дуня. – Вспомните потом, какой я была симпатичной. – Она улыбнулась ему очень тепло, и из глаз ее потекли слезы. Дуня не стала их утирать. – А этот фотоаппарат под водой работает?

Дуня плеснула водой – целилась в фотоаппарат, но промахнулась, только замочила Натану джинсы на коленях. Даже в сером больничном купальнике, цельном, из хлопка, она выглядела соблазнительной, потому отчасти, что купальник был тоненький, бесформенный и прилипал к ее телу. Медицинская резиновая шапочка белого цвета полностью скрывала Дунины волосы.

– Думала, что уж здесь-то вам точно не позволят снимать, – рассмеялась она. – А вы еще и в джинсах!

Натан сидел на корточках рядом с каменным фонтаном в виде головы льва, который выплевывал в бассейн минеральную воду. Теперь он встал и, осторожно щелкая затвором, двинулся следом за Дуней – она плавала вдоль бортика в неглубокой части бассейна.

– Доктор Мольнар пустил в ход свои связи. Наверное, труднее всего было договориться, чтобы меня впустили в джинсах. А вы-то сами? Все остальные женщины в голубых шапочках для душа. Так что наряд у вас тоже не вполне соответствующий.

– Дежурная в раздевалке очень строгая, но она тоже наполовину словенка, из Есенице, где родился мой отец. Я рассказала ей, зачем мне специальная шапочка и почему нельзя, чтоб вода попадала в уши. Она расплакалась. Теперь она души во мне не чает.

Дуня и Натан были в купальне отеля “Геллерт” в Буде, на правом, холмистом берегу Дуная. Огромное помещение бассейна походило скорее на пышную бальную залу в стиле модерн: мраморные колонны, соединенные попарно и украшенные замысловатой резьбой, просторные галереи, верхняя – с изящными балкончиками, на которых стояли папоротники в горшках и выглядывали из-за перил. Сквозь сводчатую крышу из желтого стекла пробивался слабый утренний свет.

– А этот купальник? Его вы тоже с собой принесли? – поинтересовался Натан.

– Вам не нравится? Их здесь выдают. Такие, наверное, при Сталине шили.

Где-то в утробе выложенного мозаичной плиткой бассейна заработали насосы, и весь он превратился в пенящееся серное джакузи. Дуня нырнула в пузырящуюся воду и исчезла, а Натан шагал туда-сюда вдоль бортика, высматривая ее среди других купальщиков, которые медленно, методично взбивали воду ногами или подставляли свои тела пульсировавшим на дне струям, лавировал между колоннами и пластиковыми стульями с веерообразными спинками, в беспорядке расставленными в нижней сводчатой галерее. Когда смеющаяся Дуня в антиэротичном купальнике коммунистических времен, прилипшем к ней, как вторая кожа, появилась на поверхности, Натан снова принялся снимать, строчил как из пулемета, а до подозрительных взглядов тех, кто попадал на линию огня, ему не было дела. Не переставая позировать, Дуня вылезла из бассейна, села на стул – очевидно, свой, потому что тут же сняла со спинки полотенце и укуталась в него. Натан взял другой стул, сел рядом.

– Так значит, вы живете здесь, в отеле?

– Это входит в пакет услуг клиники Мольнара, – сказала Дуня. – А еще билет бизнес-класса на самолет венгерских авиалиний. Меня доставили сюда прямо из родного города, из самых дебрей Словении. А вы где остановились?

– В “Холидей Инн”. У меня ограниченный бюджет.

– Хорошо там?

– Как вам сказать… Там можно припарковать целый автобус. Для тех, у кого есть автобус, наверное, хорошо.

Дуня стянула с головы резиновую шапочку – та шлепнулась ей на колени, как медуза, – запустила пальцы в короткие черные волосы, пригладила их.

– Все-таки жаль, что вы не остановились здесь. Хотите взглянуть на номер? Напишете о нем тоже. Можно и фотографии сделать. Он в очень… как бы это сказать… старовенгерском стиле.

– А в термальные ванны вы не пойдете? Они, говорят, очень целебные.

– Я была там, когда в первый раз сюда приезжала. Сейчас мне это вряд ли полезно. Да и Мольнар запретил. Наверное, от горячего пара эти маленькие шарики повылезают у меня из груди, как угри. Завтра мне на прием. Не хочу его огорчать. Даже не буду говорить, что плавала.

Дунин номер разочаровал. Большой, уютный, симпатичный вид из окна: часть горы Геллерт – здешней достопримечательности и стратегической высоты – и раскинувшаяся на ее вершине грозная каменная цитадель. Однако Натан рассчитывал увидеть нечто более оригинальное, чем старый добрый буржуазный комфорт. Например, бассейн или роскошную термальную ванну, переоборудованные в гостиничный номер.