Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 8

Возница прочистил горло. Он так редко что-то говорил, что я тут же навострила уши.

— На ночь я здесь не останусь, — объявил возница. — Отправляемся сразу после ужина. Поспать можешь в телеге.

Меня ждет ночь на сене после того, как я весь этот чертов день просидела на сене. Вот счастье-то. Но пару монет мне такой ночлег сэкономит.

— Мы что, запаздываем? — спросила я.

— Нет. — Возница потер нос. — Не люблю ночевать здесь, вот и все. Всегда проезжаю не задерживаясь.

— А почему вы не любите здесь останавливаться? — Я осмелела: в первый раз за всю дорогу он так разговорился.

— Не люблю, и все. И никто не любит.

Возница явно окончил беседу, так что я тоже затихла. Зато в благодарность за то, что подвез, помогла ему выгрузить несколько ящиков с овощами. Возница, похоже, приятно удивился тому, насколько мои руки сильные.

Я спросила, есть ли у меня время размяться, и он кивнул, но велел вернуться в течение часа: он намеревался свернуть торговлю как можно скорее.

Деревня пугала, и мне не хотелось забредать слишком далеко. Я быстро обошла вокруг таверны, просто чтобы проветрить мозги, и, отдуваясь, присела на деревянный ящик.

Я убедилась, что телегу хорошо видно — на случай, если со мной случится беда. Не знаю, каких бед я себе навоображала, но от всей этой деревни просто несло опасностью, неопределенной и потому особенно тревожащей.

Со всех сторон меня окружали окна домов; свет заходящего солнца отражался от них странным, бессвязным образом, и ряд окон походил на улыбку, в которой недостает зубов. Немногочисленные прохожие шли, опустив головы и сосредоточенно разглядывая собственные башмаки. Меня пробирала дрожь.

Выругав себя за ребяческие страхи, я встала и как можно увереннее зашагала вперед. Мне надо размять ноги — впереди неприятная ночь в переполненной телеге, где я буду зажата между жесткими ящиками и колючим сеном. И какой бы скверной ни казалась мне эта деревня, если я сейчас упущу возможность размять ноги, то потом пожалею.

Я обнаружила, что тихонько насвистываю — не столько для удовольствия, сколько из-за желания слышать хоть какие-то звуки, и пошла между постройками, придерживаясь главной дороги и освещенных мест.

Внезапно я оказалась на окраине деревни. Обычно дома сходят на нет от центра к околице, становятся все меньше, отстоят друг от друга все дальше и наконец исчезают в полях.

Но эта деревня просто… закончилась. Даже дорога истощилась, оборвалась сразу за тенью последнего дома. Зазоры между несколькими последними булыжниками щедро поросли одуванчиками. В грязи, все еще тускло освещенной последним газовым фонарем, не отпечатались ни колеса, ни копыта.

Тут я сообразила, что в этой деревне исключительно много газовых фонарей для такого бедного, даже нищего места, а дороги здесь освещены лучше, чем в моей родной деревне. Как будто здешние жители боятся темноты.

Я вгляделась в сгущающийся мрак, где самым ужасным были поля и силуэты коров, но по покалыванию в затылке поняла: дальше ходить не стоит. Прищурившись, я разглядела на горизонте густой, закручивающийся воронкой туман, бледный на фоне темноты. Казалось, что сила волшебниц не дотягивается до этих глухих мест.

Хорошо, что мы уезжаем отсюда.

***

После этого мы каждую ночь останавливались, чтобы дать отдых лошадям и себе. У меня было немного монет, и на ночь я снимала комнату в самой недорогой гостинице, какую только могла найти, — тускло освещенную и дурно пахнущую, где на меня со стен взирали портреты короля, исполненные с разной степенью искусности.

Возница, я уверена, ночевал в каком-нибудь месте получше, но где — я не знала. В конце каждого дня он помогал мне слезть с телеги, отряхивал руки от сена и, громко топая, уходил, предоставляя мне идти куда вздумается.

Каждое утро я в панике просыпалась, наскоро плескала себе в лицо водой и мчалась к телеге, боясь, что он уехал без меня. Но возница всегда дожидался. Всегда помогал забраться в телегу — ворчливый, но вежливый. Все могло быть куда хуже.

Вечером четвертого дня возница крикнул через плечо, что мы почти на месте: потянулась последняя перед городом деревня. Горячий восторг, однако, дался мне с трудом: я отнюдь не мечтала каждое утро просыпаться на ворохе сена, а такими пробуждениями теперь была сыта по горло.

Мои волосы превратились в рыжее воронье гнездо, тысячи иголок сена оставили на коже красные точки, словно за ночь меня обметало еще одной тысячей веснушек.

И все же, несмотря ни на что, я ощутила укол чего-то вроде предвкушения. Это же, как ни крути, город! Я и не надеялась, что повидаю его. Я извернулась и приподнялась, чтобы разглядеть что-нибудь через голову возницы, но городские виды оказались ограничены его ушами и клочками волос, торчавшими по обе стороны лысой макушки, что несколько смазывало величие картины.

Я увидела желтые каменные стены, перед которыми раскинулись палатки и рыночные прилавки. Стены были такими высокими, что, не стой город на холме, я бы ничего не увидела.

Город, однако, поднимался, словно тулья шляпы с широкими плоскими полями; разноцветные крыши и торчащие каминные трубы тянулись по склону до самого замка, угнездившегося на самом верху; замок напоминал поставленную на попа перевязанную свиную отбивную.

Как только мы нашли место, где можно было остановить телегу и распрячь лошадь, возница, как обычно, предоставил меня самой себе. Деньги у меня почти кончились — я еле наскребла на ночлег и стол. Пусть уж волшебник или сразу вырвет мне сердце, чтобы избавить от трудностей с ночлегом и пропитанием, или приютит на пару ночей.

Одно хорошо: чем ближе я была к городу, тем тише становилась боль. Она постепенно отступала, как жестокая простуда: теперь мне и думалось яснее, и дышалось свободнее. Потягивание в кишках, которое временами ощущалось как настоятельная потребность сбегать в отхожее место, ослабло, однако я была все ближе к цели, и от волнения в животе урчало и ворчало, словно желудок требовал основательный кусок мяса на обед.

Я никогда еще не видела столь процветающей деревни, как эта, последняя, да и чему удивляться, если она так близко к городу. Люди здесь были приветливыми, с открытыми лицами и явно не голодали. Мы нашли кабак. Купив миску серого, жирного бульона и кружку подогретого эля, я села подальше от возницы — с тех пор как я выбралась из его телеги, он старался не иметь со мной дела, и я его не виню — и стала слушать.

Одно из преимуществ затрапезного облика — это возможность оставаться невидимкой там, где хорошенькая женщина обязательно привлекла бы к себе внимание.

— Паршивые времена, — говорил какой-то тип с заросшим подбородком.

Я стала разглядывать свой суп, который был немногим гуще грязной водицы, с каплей масла на поверхности; казалось, суп служил доказательством словам парня. Посреди тарелки, как поплавок, торчала одинокая луковка.

— И еще хуже будет, — предсказал его приятель, совершенно лысый, если не считать нескольких зализанных через макушку прядей.

— Это потому, что покупать стали меньше, — объяснил первый и мотнул головой в сторону города. — По-моему, — он подался вперед, но, как у большинства пьяных, шепот у него выходил громче обычного голоса, — по-моему, все из-за того, что Они теперь делают все необходимое сами, им даже из города выходить не нужно.

Слово «Они» он как будто произнес с заглавной буквы.

— Волшебные делатели?

Я замерла и навострила уши. Мы, конечно, называли их по-разному, но он наверняка говорил о волшебницах. И о моем волшебнике.

— А кто же еще? — ответил вопросом на вопрос бородатый.

— Не понимаю, как у них это получается, — проговорил другой и со свистом втянул воздух сквозь оставшиеся зубы. — Никогда не слыхал, чтобы они сотворили что-то съедобное. Только всякие снадобья, заговоры и ядовитые зелья. А это для благородных. Они покупали у нас провизию сотни лет, а то и больше.

— Ну и как ты это объяснишь? У меня три тачки персиков сгнили: мы, мол, раньше их всегда покупали, но более не нуждаемся. Письменно известили, ни больше ни меньше. Не удосужились даже сказать мне это в лицо. А я двенадцать лет их кормил!