Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 76

И уж точно я никогда не раздевалась перед другим, как сейчас. Я чувствовала себя ребенком, который только учился управляться с завязками и застежками, — пальцы путались и срывались. Наконец Сильвестр ласково положил свои ладони на мои руки и остановил их.

На миг мне показалось — он хочет, чтобы я не продолжала. Я запылала от стыда: неужели я все поняла неправильно? Может, я все же под действием заклятия и оно затуманило мой разум? Но Сильвестр стал сам осторожно расстегивать платье, и пальцы его действовали с таким молитвенным благоговением, словно он раздевал богиню, а не вульгарную меня.

Я почувствовала, как под его руками размягчалась и открывалась, забывала о смущении; тело оживало от его прикосновений.

Когда волшебник освободился от собственного импровизированного наряда и разделся полностью, я едва могла взглянуть на него, так он был прекрасен: узкие бедра, длинные, гладкие, словно выточенные из холодного масла, ноги.

Я отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Не хотелось видеть выражения его глаз. Меня не удивили бы ни презрение, ни отвращение, хотя, наверное, ради меня Сильвестр попытался бы скрыть их. Доброта убила бы меня. Доброта и жалость.

— Что с тобой? — спросил волшебник.

— Мне стыдно.

— Тебе нечего стыдиться.

Волшебник обхватил мое лицо длинными пальцами, словно заключив его в портретную рамку. Мне страшно было думать, как я выгляжу в этой рамке, поэтому крепко зажмурилась. Однако Сильвестр замер и так долго оставался неподвижным, что мои глаза невольно приоткрылись.

Мои страхи оказались напрасными. Волшебник открыто смотрел на меня, и мне опять понадобилось бы новое слово, чтобы описать этот взгляд, — он был не просто направлен на мое лицо, но, как в первый раз, проникал в самое нутро, переворачивал естество, делая меня какой-то другой, удивительной.

Прежде, столько раз представляя себе все это, я думала, как смехотворно будет выглядеть его красиво сложенное тело рядом с моим, убогим, про которое мне столько раз и словами, и взглядами давали понять, какое оно жалкое, ничтожное, даже отвратительное. Но теперь я понимала, что все это неправда.

Я протянула руку и коснулась гладкого, плоского, белого живота Сильвестра; волшебник вздрогнул. Я не могла поверить, что так подействовала на него я — я, Фосс! Фосс Бутчер! Я чувствовала себя могущественнее самого короля: мои прикосновения заставляли Сильвестра вздрагивать от желания.

— Подожди, — сказала я, когда его руки скользнули вверх по моим ногам.

Волшебник замер.

— Просто… — продолжила я слабым голосом.

— Ты прекрасна.

Он прижался губами к исподу моей лодыжки, потом колена, и на месте его поцелуев расцвели яркие чувственные цветы.

— Я никогда еще этого не делала, — призналась я.

— Я тоже, — сказал он, не останавливаясь.

Я наконец поняла, что мое тело способно не только служить неуклюжим мешком для потрохов. Оно отзывалось с такой сладостной ясностью, что я с трудом вспоминала, какой уродиной всегда себе казалась. Какой уродиной я всегда казалась всему миру.

Конечно, я и раньше испытывала наслаждение, я доставляла его себе сама, но сравнивать его с происходящим теперь было все равно что сравнивать одинокую свирель с согласно звучащим оркестром, в котором пели струны и стучал барабан. И ни тени стыда, ни капли гнева, какие одолевали меня, когда я понимала, что мои грезы никогда не станут реальностью.

Даже рисуя себе это наслаждение в фантазиях, я представляла себя другой — тоньше, миловиднее. Я представляла себя другим человеком. Теперь нужда в этом отпала. Я была только собой, целиком и полностью, а волшебник — собой, и мы вместе поднимались, совершая это восхитительное путешествие, открывая для себя новое сладостное место, где оба упадем, запыхавшись.

Я представляла себе, как все будет, лишь внешне, словно смотрела со стороны, — наверное, поэтому я так разволновалась теперь, когда все происходило по-настоящему.

Я не думала, что это состояние окажется таким поразительным, если проживать его изнутри. Как будто Дом открывал двери в неожиданные комнаты, но уже во мне самой. Внутри меня оказались целые миры, которые люди вроде Арона и его приятелей и вообразить бы не смогли.

Голова кружилась. Я стояла на краю собственного «я», глядя в бескрайнюю ширь, на булавочные огоньки наслаждения, бежавшие по рукам, ногам, по каждому нерву. Сильвестр зажег во мне волшебную силу, соединив все эти огоньки воедино.

Я не понимала, человек он или не совсем человек, но сейчас мы вместе постигали, как кожа отдается коже, как освобождается, и я в первый раз ощутила, что создана правильно, что мое тело верно служит мне, что я задумана и устроена лучшим образом.

Волосы на висках взмокли, ну и пусть. Я не знала больше, безобразна я или прекрасна. Я не смогла бы сказать этого и о волшебнике. Мы были два существа, устроенные по-разному — устроенные, может быть, необычным образом, — но ни один из нас не был неправильным.

И, чувствуя себя свободной, я засмеялась.

Глава 22

Наутро я проснулась с чувством спокойствия и одновременно оттого, что мне было мучительно неудобно. Неудобство происходило от жесткой холодной земли, которая, кажется, сплющила мне кости бедер, и от острой травы, которая исколола мне всю голую кожу, а голой кожи было больше, чем я привыкла.

Костер давно догорел; остались только стойкие рыжие угольки, похожие на полуоткрытый глаз в мыльном налете пепла. Какое-то время мы с угольками смотрели друг на друга; наконец я очнулась, осмыслила, где нахожусь и в каком состоянии мое тело, а также убедилась, что все его части на месте.

Я спала на земле, мне было холодно, тело болело, но я испытывала умиротворение, и это чувство исходило от Сильвестра. Его длинное гладкое тело аккуратно обхватило мое, словно я мешочек трав, а он — бечевка, которой перевязан этот мешочек.

Спиной я ощущала, как поднималась и опадала его грудь, чувствовала ягодицами теплый изгиб его бедер и еще кое-что, при мысли о чем я вспыхнула.

Ночью Сильвестр натянул на нас мою нижнюю юбку, но она сползла и теперь прикрывала только наши ноги ниже колен, выставив все остальное на свет божий. Я невольно покраснела и поежилась, тут же ощутив, как волшебник выдохнул мне в затылок. Мои движения заставили его зашевелиться, но потом он снова уснул.

Каждый дюйм моей кожи, каждая унция моей плоти переживала восхитительное удивление. Прошлой ночью я пробудилась, чтобы стать новой, неожиданной собой, и сейчас чувствовала себя, как новорожденный жеребенок, который пытался встать на ноги.

Я заглянула в себя и увидела собственные тепло и гибкость, увидела, какие у меня умные губы, руки и ноги, — они без подсказки знали, что делать, они были созданы с той же мудростью, что и любая лесная тварь.

Но пришло утро, и я против воли понимала, что новое знание уже отступало. Я исполнилась волшебной силы ночью — и только; а волшебная сила Сильвестра была при нем всегда.

Мы согрелись и смеялись у льстивого костра. Оглядывая себя, свою голую кожу в пупырышках от холода, я замечала каждый прыщ, каждый волос, каждую прожилку, каждую ямку и каждую складку жира. Не пожалеет ли волшебник о вчерашнем, увидев меня в беспощадном свете серого утра?

Мой мочевой пузырь проснулся и заявил о своих правах. Я как могла медленно выпуталась из объятий Сильвестра, чудесным образом умудрившись не разбудить его. Я встала, скрипя замерзшими костями, и оглянулась.

Волшебник, конечно, был само совершенство. Кожа без единого пятнышка, даже без волос, без особых примет, белая, как кость. Волосы спутались, как и мои, только у меня на макушке они превратились в воронье гнездо, дополненное веточками и листьями, а его просто пришли в художественный беспорядок.