Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 63

Идя по старой дорожке к входной двери, я, несмотря на происходящее, ощутила радость. Я подхватила Корнелия и постучала в дверь свободной рукой.

Открыл Па. Он был ниже ростом и старее, чем мне помнилось, но это был он, пробудившийся от сна, в старой ночной рубахе в полоску и ночном колпаке.

— Фосс! — просиял он.

Даже пахло от папы по-прежнему — смесью мыла и затхлой крови, от которой мы никак не могли избавиться, как ни оттирались. От этого запаха на глаза навернулись слезы, и я крепко обняла Па, все еще прижимая к себе Корнелия.

В груди резко кольнуло: я бросила отца с таким беспечным эгоизмом, так надолго. Только теперь я разрешила себе осознать, как мне его не хватало. Я всем своим существом, раскрыв руки для объятий, потянулась к нему.

— Входи! — сказал Па. — Входи, не стой под дождем! Ты насквозь промокла.

Я топталась на пороге.

— Подожди минутку, Па.

— Простудишься!

Я бросила взгляд туда, где стоял Сильвестр. Прочитав мои мысли, он вышел в свет, падавший из открытой двери, и Па увидел его. Отец моргнул и взглянул на меня.

— Фосс?

— Можно мы войдем? В смысле — мы оба? — спросила я.

— Фосс, все в порядке? — Па сузил глаза. Он, наверное, решил, что волшебник удерживал меня при себе силой.

— В порядке. Па, честное слово. Льет как из ведра. Можно мы войдем?

Он всмотрелся в мое лицо и отступил назад, оставив дверь открытой. Не успела я переступить порог, как Па сгреб меня в медвежьи объятия. В первый раз за время, казавшееся мне вечностью, я позволила себе расслабиться, чувствуя, как знакомая щетина царапает мне подбородок. Мне казалось, что я почти в безопасности. Почти.

Наконец я отстранилась.

— Па, это Сильвестр.

Отец оглядел волшебника с головы до ног. Он не казался ни рабски преданным, ни пораженным — видимо, отцовская тревога пересилила в нем любые чары.

— Так это из-за вас моя Фосс сорвалась туда, не знаю куда? — спросил Па.

Сильвестр слегка вспыхнул.

— Я этого не хотел. Сэр, — быстро прибавил он.

— Па, нам надо поговорить, — сказала я.

— Ну, тогда проходите на кухню. Хотите есть? Могу подогреть то, что осталось от ужина. Тушеное мясо.

Корнелий бросил на меня довольный взгляд.

Я принялась возиться на кухне; никогда еще ее обычность не поражала и не утешала меня так сильно. Ничто не возникало у меня под руками само, но я крепко решила держаться как можно дальше от волшебства — за исключением всего, что имело отношение к Сильвестру. Поэтому меня умиляла каждая ложка и каждая кружка, за которой мне надо было тянуться.

Какое счастье снова оказаться дома: под ногами крепкие каменные плиты, а не черное волшебство, и пахнет здесь настоящей едой, приготовленной в старой верной чугунной печке. Корнелий, конечно, тут же почувствовал себя как дома; он выскользнул у меня из рук и отправился исследовать кухню.

Я велела ему помалкивать, пока не разрешу говорить: я решила, что с отца и так хватит, ни к чему добавлять к его тревогам еще и говорящего кота. Но Па любил кошек и наклонился погладить Корнелия по голове, когда тот шествовал мимо.

— Хороший котик, — сказал Па.

Корнелий бросил на меня страдальческий взгляд, однако стойко выдержал испытание, после чего уселся на коврик в виде сердечка и принялся основательно вылизываться. Он помнил про обещанное тушеное мясо.

Я извинилась — мне тоже надо было помыться — и ушла в свою комнату, где стояла ванна. Простые практичные платья, висевшие в моем крошечном шкафу, показались мне старыми друзьями. Я выбрала самое удобное, выцветшее, зеленое — глаза больше не глядели ни на что черное, — влезла в старые башмаки и спустилась.

Сильвестр в нашем домике казался совершенно не у места — к нам словно забрела пантера и сидела теперь в слюнявчике за кухонным столом. Волшебнику пришлось нагнуться, входя в дверь, и теперь он, поместившийся на кухонном стуле, выглядел более чем странно. Развалиться, как на троне, волшебник не мог, хотя ему этого явно хотелось; локти и колени торчали, кажется, во все стороны.

Я видела, как он сопротивлялся желанию сотворить какую-нибудь волшебную игрушку, чтобы было что вертеть в руках. Он даже слегка пошевелил пальцами.

Отец поставил перед ним глубокую тарелку с тушеным говяжьим огузком — в бурой подливке плавали картошка и морковка, — и положил ломоть простого рабочего хлеба, чтобы было что макать. В конце концов, именно Па учил меня готовить.

Сильвестра не надо было упрашивать: он живо принялся за еду. Отец со стуком поставил на стол кружки с чаем и взглянул на меня, воздев брови. Его удивил аппетит гостя. Наверное, ему представлялось, что волшебник должен питаться чем-нибудь вроде сэндвичей из осенней паутины и росы. Па выбрал несколько кусочков получше, добавил подливки и поставил тарелку на пол, для Корнелия.

Отец уважал еду и любил поесть, так что какое-то время мы все молчали, склонившись над тарелками. Когда мы отвалились, чтобы передохнуть, Па утвердил локти на столе:

— Ну, рассказывай. Всё.

Конечно, я не собиралась рассказывать ему всё. Па не стоило знать ни о том, как часто я бывала близка к тому, чтобы из меня сделали отбивную, ни о том, как я собственными руками убила волшебницу. Пока не стоило.

— Ну что же, — начала я и попыталась объяснить все как можно проще, опуская самые неловкие моменты.

— Подожди, — сказал Па, выслушав меня. — Повтори-ка, из чего сделаны волшебники?

— Из уличных ребят, наверное. Из сирот. Из детей, которые потерялись. Которых продали. Он много лет учит их магическому искусству, пока они не придут в возраст, как Сильвестр. Он стал волшебником совсем недавно.

Па шумно выдохнул и с отвращением покачал головой. Уж он-то никому не спустил бы издевательства над ребенком. Па повернулся к Сильвестру:

— А вы, значит, мальчишкой попались ему в лапы? Какая гадость.

Волшебник, кажется, удивился, что с ним заговорили. Все это время он молчал, сосредоточившись на ужине.

— Да, — ответил он, — хотя я этого не помню. С тех пор прошло уже много лет, а память о детях, которыми мы были, кажется, стерли во время… процесса.

— В голове не укладывается, — сказал Па. — Нельзя так обращаться с людьми.

— Я не совсем человек, — с некоторой неловкостью заметил Сильвестр.

— Вот уж нет. Еще как человек. — Па потянулся и ткнул волшебника мясистым пальцем, напугав его. — Этот мальчик все еще где-то там внутри, и он заслуживает лучшей доли.

Смешно, но у меня защипало глаза от слез. Эх, папа.

— Пока я была там, он забрал еще одну девочку, — сказала я. — Ее звали Милли.

— Бедная девчонка, — ответил Па.

Я подумала, не рассказать ли ему, как мы смотрели на Милли, плавающую в аквариуме, на ее сердце, которое колебалось на веревочке, как воздушный змей, но мне не хотелось, чтобы Па представлял себе такие вещи. Хватит с него и того, что мы явились с плохими вестями.

— Па, им нужны новые сердца, — начала я. — Те, что в Хранилище, заражены плесенью, или их пожирает какая-то болезнь. Сердец почти не осталось. И пока волшебники найдут способ излечить их — если только найдут, — им нужно будет заменить испорченные. Заменять придется все Хранилище целиком.

— И что это значит? — Па впился в меня взглядом.

— Они поедут по деревням, все одиннадцать… Или двенадцать, если Милли уже превратилась в их подобие. Не знаю, сколько на это нужно времени.

Сильвестр покачал головой:

— На то, чтобы сделать из нее настоящую волшебницу, уйдет много лет. Когда отец извлечет ее из кабинета, у нее уже будут… необходимые органы. Но нас учат до тех пор, пока мы не придем в возраст.

— Значит, одиннадцать. Обычно они ищут сердца по отдаленным деревням, но на этот раз поедут по всем.

— И начнут, по всей вероятности, отсюда, — подхватил Сильвестр. — Первое — они привыкли бóльшую часть урожая собирать на окраинах, тут Фосс права, а второе… — Он заколебался.

— Что — второе? — спросила я.