Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 5

На площади в тот день не было только доброй жены Тилли, травницы. Ей приходилось хуже, чем прочим: она сидела в лавке, готовясь отпустить волшебницам все, чего бы они ни потребовали. Щепотка этого, кусочек того. На самом деле они не нуждались в травах, травы были лишь предлогом приехать в деревню, и мы делали вид, что чародейки в нашу деревню и правда явились по столь невинному поводу.

Даже травы в последнее время росли скудно, и Тилли радовалась, что участившиеся визиты пополнят ее тощий кошелек. Платили волшебницы хорошо.

Как я и говорила, на площадь сбежалась почти вся деревня, за исключением Тилли. Люди делали вид, что не смотрели, а сами чуть не подскакивали от нетерпения, раздираемые любопытством. Все ждали, когда гостья встряхнет волосами в первый раз, когда покажется точеная лодыжка.

Мы увидели, как кто-то действительно встряхнул волосами, только они были короче и кудрявее обычного и не падали тяжелой волной. Из кареты показалась нога в сапоге — с высоким голенищем черной кожи, блестевшей, как мокрый собачий нос; голенище доходило до мускулистого бедра, отнюдь не женского.

Все молчали, но в толпе забормотали, заворчали: люди поняли, что на этот раз к нам явилась не волшебница. К нам явился волшебник.

Он встряхнул головой, отбросив назад черные волосы, и мы увидели перед собой то же волшебное лицо, только более угловатое и более резко очерченное: некоторые места выступали, а некоторые западали, но точеные скулы и странные полные света глаза были те же, что и у всех них.

Вновь прибывший, в отличие от дам, не стал с улыбкой оглядывать нас, а, ступая начищенными сапогами по пыльной, замусоренной площади, прошествовал сквозь толпу к лавке Тилли, не говоря ни слова.

Мы, деревенщина, всей толпой в нерешительности топтались на месте, зачарованные и пораженные одновременно. Наконец приезжий вышел из лавки, неся коричневый мешочек с травами, и снова, не говоря ни слова, ни на кого не глядя, вернулся к карете.

Пока его не было, лошади потряхивали головами и рыли землю, как цыплята в поисках съестного, но стоило его сапогу снова коснуться ступеньки, как они тотчас утихли, гордо изогнули шеи и замерли.

Волшебник швырнул покупку на сиденье и обернулся — всего один раз, окинув пристальным взглядом серо-голубых глаз всю нашу толпу. Люди стали топтаться на месте, смотреть по сторонам.

А потом волшебник взглянул на меня.

Я поняла, что никто еще не смотрел на меня, не смотрел по-настоящему. Наверное, подумала я, это потому, что люди наперед видели историю моей жизни, прямую, как ухабистый проселок, — именно так я сама видела свою жизнь. Ни мужа, ни детей. И не стоит надеяться, что какой-нибудь ухажер прижмет меня к стене и задерет юбки.

Будь я старухой, чей брачный возраст остался далеко позади, мне было бы проще; но если ты девушка, вокруг которой должны увиваться парни с цветочками и прочей чепухой, — о, это совсем другое.

Но волшебник смотрел на меня. Так, что потребовалось бы новое слово для «смотреть». Не просто взгляд, брошенный в том или ином направлении.

Я могла бы сказать, что в тот момент для меня не существовало никого, кроме нас с ним, могла бы сказать, что звуки утихли, что его взгляд ощущался как нечто реальное и острое, пронзающее насквозь. Все эти слова были бы верными, но не в том смысле, в каком их используют влюбленные.

Когда-то мне в ногу воткнулся огромный шип якорца — эти цветы росли у колодца; шип прошел между двумя косточками и проткнул ногу насквозь; белое острие порозовело от моей крови. На долю секунды, до боли, когда шип проделывал свой путь через мою плоть, мне стало горячо, остро и почти хорошо. Вот что я почувствовала в ту минуту, ощутив на себе взгляд волшебника, почувствовала всем телом, с ног до головы; самые потаенные места моего тела свело тянущей судорогой.

Я отчетливо увидела его лицо — крупный нос-клюв, рот, уголки которого тянулись кверху, раскидистые черные брови, серо-голубые глаза под ними, и кудри, которые то и дело надо было отбрасывать с лица, чтобы открыть резко очерченный подбородок, и длинная шея, белая и гладкая — как у зайцев, которых резал и потрошил в лесу Па.

Когда волшебник скрылся в карете, мне показалось, что из меня выдергивают кишки, как во время месячных кровотечений. Я попыталась устоять на ногах, но шлепнулась на задницу, прямо в лужу, юбки раскинулись вокруг меня огромной уродливой кувшинкой, в центре которой сидела я — лягушка-квакушка.

— Фосс, ты хорошо себя чувствуешь?

Чьи-то руки подняли меня, отряхнули, но платье было уже не спасти. Я что-то пробормотала, растолкала народ и вернулась в лавку.

— Что с тобой стряслось? — спросил Па.

— Упала.

— Иди приведи себя в порядок.

Па спасло от заушины (за то, что указал на очевидное) только то, что меня все еще шатало после Взгляда волшебника.

— Головой ударилась? — спросил Па.

У меня, наверное, был обморочный вид.

— Может быть, — сказала я. — Наверное, мне лучше прилечь.

Па фыркнул в усы, но что ему оставалось, кроме как сказать «ладно»?

Когда я тащилась вверх по лестнице, он крикнул мне в спину:

— Надо же — волшебник! Кто бы мог подумать?

Глава 4

Я лежала в кровати, и тело у меня гудело и спорило, словно улей, полный пчел. Карета укатила. Я слышала, как она громыхает и постукивает, и мне казалось, что какую-то часть меня волочет за каретой, как на веревке.

Неужели так чувствовали себя мужчины, когда приезжали волшебницы? Может, я поспешила, сведя все их чувства к бугру на ширинке и воспоминаниям о хорошеньком личике, после которых несчастным приходилось вступать в сражение с собой под одеялом?

Наверное, не я одна так мучаюсь, твердила я себе; волшебник наверняка проделал то же самое еще с кем-нибудь из толпы. Так оно и бывает. Просто я единственная из всех шлепнулась на задницу при всем честном народе. И все же руки и ноги покалывало, они жаловались, они жили собственной жизнью! Я лежала неподвижно, но сердце колотилось, как после бега.

Я проспала остаток дня и всю ночь; сны обвивали меня, словно лозы, выдавливали из меня всю волю к борьбе, поэтому проснулась я в жару, всклоченная и разбитая.

Когда я сползла с лестницы, Па присвистнул сквозь зубы:

— Тебя как глодали всю ночь.

— Спасибо, Па.

— Поспала хоть немного?

— Да.

— Ты не заболела? — Он неловко подошел ко мне и потрогал лоб. — Тебя как поджарили. Хоть на стол подавай.

Заболела. Может, я заболела? Хорошо бы.

— Наверное, я что-то подхватила.

— Тогда тебе лучше не крутиться возле мяса. Отправляйся в постель.

Мысль о ней меня не прельщала. От постели после этой ночи осталось отсыревшее черт знает что; простыня наполовину сползла и тянулась по полу, а подушка насквозь промокла.

— Лучше схожу прогуляюсь. Проветрюсь.

— Ладно. Но потом — в постель, ясно? Я не могу отправить тебя в отпуск. — Па говорил строгим голосом, но я знала, что он шутит. Он любил меня, правда любил. Больше, чем я заслуживала. Я ни на минуту не забывала о том, что мама умерла, рожая меня, и знала, что отец горюет по ней, но меня он не винил. Я понимала, как мне повезло.

— Я ненадолго, Па.

***

Площадь уже вернулась к обычной жизни. Никто не стоял, вылупив глаза. Обычная толпа из лоточников и людей: спорят, сплетничают, транжирят время. Я уставилась в лужу, в которую упала накануне. Кто-то сказал:

— Фосс, с тобой все в порядке?

Передо мной стояла Холли, моя сверстница. И к тому же одна из самых хорошеньких и добросердечных девушек. Она вечно выхаживала птиц со сломанными крыльями или слепых котят; мне она рвалась причинить добро по той же причине. По-моему, будь ее воля, она и меня посадила бы в коробку, унесла домой и дала сосать пропитанную молоком тряпицу.