Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 31

— Много лет назад. Но я не знаю, правда ли меня звали Сильвестром. И не знаю, кто дал мне это имя. Может быть, отец. Разве уличных мальчишек зовут Сильвестрами? А я наверняка был из уличных. Почти наверняка у меня не было семьи. Никаких сложностей. Понимаешь, так проще.

Так, значит, слухи о сиротах, которые без следа исчезают в городе, оказались правдой, да еще куда более страшной, чем рисовалось нам в детстве. Я моргнула.

— Значит, вас похитили и превратили… вот в это?

— Нет. — В голосе волшебника зазвучало нетерпение, словно я не понимала простых вещей. Может, так оно и было. — Не похитили. Скорее всего, купили, как покупают полено, чтобы что-нибудь из него выстругать, или муку, чтобы испечь из нее хлеб. Пока я рос, отец много лет вытачивал меня для своих целей. Я перестал быть тем мальчиком, как горсть муки в каравае хлеба перестает быть просто мукой.

Интересно, подумала я, что значит быть караваем хлеба, как он выразился, — пропеченного, прекрасного, тогда как мы, остальные, считаемся всего лишь сырым тестом. Смущают ли его вообще такие суждения — или он настолько отдалился от людей вроде нас, что даже не думает об этом? Однако я не могла скрыть своего ужаса:

— Кто же продаст ребенка?

Волшебник взглянул на меня:

— Ты удивишься. В твоей деревеньке такого, может, и не происходит, но в большом городе все иначе.

— И ваш отец покупал детей? Покупал, чтобы сделать из них… вас? И ваших сестер?

— Да.

Я посидела, обдумывая его слова, и спросила:

— Зачем вы мне это рассказываете?

Он посмотрел на меня:

— Ты рассказала мне о своей матери.

— Значит… Это портрет того, кем вы были? — медленно проговорила я.

— Может быть. Я нашел его на рынке. Художник сделал несколько набросков с местных ребят, а через много лет решил продать кое-какие старые холсты. Этот показался мне очень похожим, и я решил, что это он и есть.

Я снова всмотрелась в портрет. Никакого сходства я не заметила, но, с другой стороны, совершенное лицо Сильвестра и выглядело не вполне человеческим. Оно точно не напоминало ни одно лицо, какие мне случалось видеть. Лица моих односельчан-мужчин с годами все больше походили на проросшую картошку.

В голове теснилось множество вопросов, но мне не хотелось расспрашивать волшебника слишком уж настойчиво: я боялась, что он замкнется.

— Вы сказали, что ваш отец сотворил вас. Как?

— Это был сложный процесс. Он создал всех нас. Меня. Клариссу. Других моих сестер. Всего нас тринадцать. После превращения мы обрели волшебные способности, а потом отец много лет учил нас обращаться с ними. Потом мы пришли в возраст, и отец счел, что мы готовы к самостоятельной работе.

Значит, не меньше тринадцати детей были украдены или куплены, а потом в ходе некоего магического процесса — от этого безобидного, казалось бы, слова у меня свело желудок — превращены в могущественных волшебных делателей.

— И вы были единственным мальчиком?

— Не единственным. Но единственным, который… сумел научиться. Отец и раньше пытался обучать детей мужского пола, но, видимо, я оказался единственным, кто «впитал», как он выражался. Думаю, он не ожидал этого от меня. Двенадцать — прекрасное надежное число. А тринадцать…

— «Впитал»?

— Вероятно, прочие попытки с треском провалились.

— А что произошло с детьми, которых он использовал? У которых не получилось?

— Не знаю. Он мне не говорил.

Противно было думать, что́ это может означать. Я передернулась. Как можно смотреть на ребенка как на предмет купли-продажи — хуже того, как на что-то, что можно разобрать и собрать заново? Вряд ли «неудачные» дети снова радостно разбежались по улицам, вернувшись к прежней жизни, полной щенков и тачек с яблоками.

Я снова уставилась на портрет. Я понятия не имела, вправду ли это тот мальчик, которым был когда-то волшебник, но понимала, почему портрет его так притягивал.

В портрете жила душа. Как будто ребенок, послуживший моделью, сидит там в заточении и только и ждет, когда можно будет выскочить и снова гоняться за лягушками в пруду или предаваться другим подобным развлечениям. Этому ребенку явно не хотелось сидеть наряженным как кукла в затхлых комнатах и забавляться с красивыми безделушками.

Трудно было представить себе волшебника мальчиком, но еще труднее было представить себе его сестер девочками. Они, наверное, тоже были когда-то обычными детьми, но их несколько невообразимых лет трансформировали и учили, пока они не стали взрослыми и не превратились в красивых и ужасных существ.

— Я… мне очень жаль, — сказала я.

Я не могла представить себя на месте мальчика, которого забрали и исказили до неузнаваемости, мальчика, у которого вместо отца был человек, сломавший его. Я подумала о Па, о том, какая я счастливая. Была.

Сильвестр так и глядел на портрет.

— Я пойду, — сказала я. — Завтрак.

Ослепленная собственной находчивостью, я прокралась к двери и дальше, к себе, словно и правда тайком возвращалась после греховной ночи.

Я была бы не прочь немного согрешить.

***

Добравшись до своей комнаты, я умылась и переоделась. Дом уже приготовил мне очередной искусно сшитый черный наряд. Корнелий, который спал на моей кровати, услышав плеск воды, зевнул и потянулся.

— Где ты была?

Кот казался совершенно невозмутимым, но я все-таки вспыхнула от стыда и угрюмо ответила:

— В спальне волшебника. Ему приснился кошмар.

— Так вот в чем дело! Все закончилось гораздо быстрее, чем обычно.

— Я его разбудила.

— Ну и хорошо. Я даже смог поспать.

Я решила, что тоже могу прилечь. Ничто не заставляло меня жестко придерживаться обязанностей, которые я сама на себя взвалила, — за исключением моей рабской преданности волшебнику.

Но не сойти с ума я могла, только придерживаясь своих повседневных занятий с почти религиозным рвением. Одеться и приготовить завтрак все же лучше, чем лежать в кровати, чувствуя, что мозги плавятся, как масло на сковородке.

Итак, я узнала, что волшебных делателей не столько рождают, сколько создают, и они не вполне человеческие существа — их сотворили из уличных ребятишек, а сделал это ни много ни мало «отец» Сильвестра, который потом учил их, пока они не выросли. Каким же могуществом надо обладать, чтобы взять одного человека и сделать из него нечто совершенно другое, сотворить из него существо, способное похищать сердца и колдовать?

Странно, но мне было жаль Сильвестра. Я твердила себе, что во мне говорит заклятие, что это заклятие связало и поработило меня, заставило чувствовать связь, которой попросту не существует… Но, по-моему, она все же стала более реальной — просто потому, что я день за днем проводила рядом с волшебником, разговаривала с ним.

Любовь и собачья преданность, может, и являли собой иллюзию, наведенную чарами, но рядом, как лоза вокруг дерева, проросло что-то еще. Это было неизбежно. Нельзя жить рядом с человеком, видеть его каждый день — и не испытывать к нему никаких чувств, ни хороших, ни плохих. Во всяком случае, мне казалось, что я так не смогу.

Да, меня привязывали к волшебнику чары, но в то же время я ощущала, как во мне растет сочувствие и даже симпатия к человеку, который стал волшебником — или к маленькому мальчику, к муке, из которой, как выразился Сильвестр, испекли хлеб.

В задумчивом молчании я, гремя сковородками и попивая чай, приготовила завтрак, а обрезки бросила Корнелию. Руки у меня слегка тряслись, и я немного забрызгала свое красивое новое платье горячим маслом. От пятен, как всегда, не осталось и следа.

Закончив, я, как обычно, нагрузила поднос тарелками — картошка, хлеб, яичница с беконом, — налила чай — одну чашку волшебнику, одну себе — и понесла завтрак в тронный зал.

Когда я вошла, сердце громко забилось от предвкушения. Может быть, теперь Сильвестр будет относиться ко мне по-другому? Откроется мне еще больше?

Ничего он мне не открылся. Волшебник опять распростерся на троне, вертя в пальцах маленькую шаровую молнию. Когда я вошла, он даже не взглянул на меня, хотя я медлила, хлопоча с чашками и плошками дольше обычного. Я даже демонстративно прочистила горло, но волшебник не пошевелился. Наконец я поняла, что он не заговорит, и ушла.