Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 13

— В бархатном платье я бы выглядела сущим чучелом, — призналась я.

Кот кивнул, соглашаясь со мной, но я не слишком расстроилась. Хотя бы животное было честным. Или казалось таким.

— Ты сказал «он», — продолжала я. — Он — это Дом?

— Дом, Он. Это примерно одно и то же. Дом вырос вокруг Него. — Я прямо-таки слышала заглавные буквы в этих «Дом» и «Он», хоть и из маленького треугольника кошачьей пасти.

— Одно и то же?

— Поживешь здесь — увидишь. — Кот говорил все увереннее, речь стала беглой. — А с водой и огнем тут и вовсе проще простого.

Я откашлялась.

— Мне бы воды, — сказала я Дому. — И огня в камине. И… — Ничего, ничего-то здесь не было. — И мыла, — продолжила я, — и тряпок, и корыта — одно мне, помыться, и еще одно — чтобы помыть посуду. И еды.

— Поувереннее, — посоветовал Корнелий.

— Хлеба, наверное, и мяса. И чего-нибудь свежего. Овощей. Фруктов. А еще я не знаю, где у тебя тарелки, чашки и прочее.

Мне снова показалось, что пространство вокруг меня странно чихнуло и перестроилось. Это ощущение сбивало с толку, как когда пропустишь ступеньку на лестнице; вещи не появились — они просто всегда здесь были, просто я их почему-то не заметила.

В камине расцвели красные лилии огня. Перед ним исходили паром два корыта с горячей водой; с них свисали полотенца и небольшие отрезы полотна. Между корытами лежали два длинных бруска зеленого мыла.

Корзины, полные хлеба, мешки, полные свежих овощей, — давно я не видела такой хорошей провизии, после наших-то ужасных урожаев. В роскошной чаше черного хрусталя высилась целая горка фруктов.

Дверь приоткрылась, и стал виден ледник; в нем свисало с серебристых крюков мясо. Стол был уставлен разнокалиберными тарелками и чашками, был здесь и чайник с кипятком, а чайничек для заварки был покрыт стеганым чехлом (черным). Из носика шел ароматный пар.

— Неплохо, — одобрил кот.

— Да уж.

Я коснулась тарелки. Великолепный тонкий фарфор, прозрачный против света. По ободку тарелки шел витиеватый черно-серебристый узор — вороны, сидящие на ветках. Были здесь и красивые, тяжелые соусники.

— А плиты все же нет, — заметила я и тут же услышала — бам! Обернувшись, я увидела за собой плиту из того же черного материала, что и все остальное в этом доме.

— По-моему, ты понравилась Дому, — одобрил Корнелий.

— А как здесь все устроено?

Кот странно двинул спинкой, словно пожал плечами, если бы лапы у него крепились к нормальным плечам.

— Я получаю пищу и воду, когда хочу есть и пить, — объяснил он. — И мышку время от времени.

— Мыши? Здесь водятся мыши?

— Наверное, Дом творит их для меня. У них забавный вкус, и они странно ощущаются на зубах, не как настоящие. Но для разнообразия можно поохотиться и на них. — Корнелий замолчал, полизал лапу. — По-моему, Дом боится, что я заскучаю. Наверное, он и о тебе тревожится.

Я окинула взглядом недавно появившиеся вещи:

— Может, пожелать, чтобы тарелки стали чистыми сами по себе?

— Не уверен, что получится, — сказал Корнелий. — Это не необходимость, а просто хотение, если ты меня понимаешь.

Что ж. Я закатала рукава своего платья, которое, честно говоря, вскоре предстояло пустить на тряпки, и поставила грязные тарелки в стопку. Счистив объедки в огонь, где они с треском съежились, я погрузила грязные тарелки в корыто и принялась отмывать их мыльной тряпкой. Которая, кстати, была тоньше любого из моих платьев.

Какое это было удовольствие — по локоть опустить руки в горячую мыльную воду! Я почувствовала себя в тысячу раз лучше, по-домашнему.

Корнелий свернулся на каминном коврике — а был ли здесь этот коврик секунду назад? — и, кажется, задремал.

Когда я закончила, он, однако, открыл один глаз и стал наблюдать, как я выливаю грязную воду в раковину, которая вежливо возникла в углу, пока я не смотрела.

— А ну-ка, закрой глаз, — велела я. — Я собираюсь мыться.

Кот фыркнул:

— Думаешь, мне это интересно?

— Тебе, может, и не интересно, но я буду чувствовать себя неловко.

— Ладно. — Кот зевнул, раскатав половичок языка, и улегся, подставив огню другой бок.

Я с наслаждением влезла в корыто с горячей водой. Давно мне не было так хорошо, давно я не ощущала ничего, кроме ужасных рывков заклятия; я и забыла это блаженное чувство. Я лежала в воде, пока кожа не сморщилась и не стала мягкой, как задница младенца.

Вытершись тонким полотном, которое вполне сошло за полотенце, я потянулась за корсетом и юбкой и обнаружила на их месте другую одежду — покрасивее, из более прочной ткани, с изящными серебряными застежками.

Башмаки мои пришли в порядок и отчистились; новое исподнее висело на палке перед камином, и когда я надела его, оно приятно согрело кожу.

Я еще никогда не видела такой роскоши. Свою старую одежду я обнаружила под новой — ее прикрывал отрез ткани. Какое облегчение. Мне не хотелось бы безвозвратно потерять свои вещи.

Одевшись, я пригладила юбку ладонями; под пальцами чувствовалась плотная и мягкая, упругая, как весенняя травка, ткань. У меня никогда еще не было такой удобной одежды. Мне вспомнились слова Корнелия о бархатных нарядах. Кажется, что-то — или кто-то — решило, что они и правда мне нужны.

Я склонилась над ванной, желая увидеть свое отражение в воде. Новая одежда сидела так, словно лучший городской портной сшил ее прямо на мне. Вода колыхнулась, отражение лица стало расплывчатым, и я с трудом узнала себя. На секунду я исполнилась тщеславия, но вспомнила, что я не знатная дама, а крепко сбитая дочка мясника и прихорашиваться перед собственным отражением мне не по чину.

— Это он делает? — спросила я, стараясь подавить бессмысленный прилив жара и неги в животе при мысли о том, что волшебник заботится обо мне.

Кот фыркнул:

— Нет. Во всяком случае, не так, как тебе кажется.

— А как?

— Трудно объяснить. Я же все-таки просто кот, что бы вы с Домом со мной ни делали. Так что я и сам не до конца все понимаю.

— А ты попробуй.

— Что ж. Насколько я могу судить, Он и Дом — одно и то же, но они не одно и то же. Понимаешь? Мы, кошки, хорошо видим то, что скрыто от людей, и я вижу, как прочно Он и Дом связаны друг с другом. Дом как будто вырос вокруг Него. У них, так сказать, один запах на двоих. Так что все поступки Дома могут основываться на его магии, но это не значит, что Дом спрашивает у него, когда и что делать.

— И правда сложно, — признала я.

— Я предупреждал.

— Как ты думаешь, у меня получится распутать эти связи? Понять, что к чему?

— Если честно, нет.

— А имя у него есть? У волшебника?

— Есть, — сказал кот, — но прямо сейчас я его забыл. Я, видишь ли, не так часто его слышу.

— Понимаю. А как устроена его жизнь? Кто, например, ему готовит, если здесь больше никого нет?

— Думаю, все устраивается само собой. Обычно он проводит время в той большой комнате, а иногда его здесь и вовсе не бывает. Все устраивается само, что с ним, что без него.

— Он и спит здесь? У него есть спальня? — Ну зачем я так покраснела!

— Если и спит, то я этого не видел. Я никогда не видел, чтобы он спал.

— А ты где спишь?

— То там, то сям. Здесь есть несколько уголков, в которые я возвращаюсь, и они, кажется, устроены специально под меня, с углублениями, но Дом не возражает, чтобы я под настроение попробовал что-нибудь новенькое.

— А отхожее место? — спросила я, с некоторой неловкостью понимая, что очень скоро оно может мне понадобиться.

Корнелий моргнул.

— Уборная. Туалет. Место, где ты делаешь свои дела.

— А-а-а. У меня есть такое место. Оно, кажется, убирается само собой. Во всяком случае, когда я туда наведываюсь, там всегда чисто.

— Очень любезно со стороны уборной. А у людей как? Куда он ходит?

— Не знаю, — сказал кот. — Я никогда не видел, чтобы он специально куда-нибудь ходил. Может, ему и не нужно. Но я бы на сей счет не беспокоился. Наверняка такое место появится, как только у тебя возникнет потребность.