Там, где крадут сердца - Имз Андреа - Страница 11

Дверь, как оказалось, была в добрых три фута2 толщиной, все из того же безликого черного камня. Я двинулась дальше в какое-то открытое пространство. Передо мной была еще одна дверь, и она вела в дом.

Волшебник страдал то ли чрезмерной любовью к черному, то ли недостатком воображения, то ли и тем и другим, потому что все здесь было черное: и плитки двора, и фонтаны (хотя вода все же обычная), и сам дом с величественной входной дверью.

Там и сям он воткнул темные драгоценные камни — не могли они удержаться от блестящего, эти волшебные делатели, — но в основном здесь царила безликая, гладкая, удушающая чернота.

Несмотря на блеск, чернота эта не обладала отражающими свойствами: нагнувшись, я не смогла увидеть в черных зеркальных плитках ни своего лица, ни даже тени. Плитки каким-то образом светились изнутри. Ну и хорошо, иначе руки сотрешь, надраивая их.

От всего этого несло волшебством — волшебством солидным, отполированным до роскошного глянца, — и мне пришло в голову, что волшебник придумал этот камень, чтобы выглядеть более мрачным и впечатляющим. Что ж, ему это удалось — во всяком случае, со мной.

Я обнаружила, что чуть ли не на цыпочках крадусь через внутренний двор к инкрустированной входной двери, от которой, словно от фасеточного глаза мухи, во все стороны исходило переливчатое сияние. Я уже говорила — они просто не могли устоять перед блестками, эти чародеи.

Входная дверь открылась передо мной так же, как дверь в стене, только она оказалась куда менее массивной. Я ожидала, что мне преградят путь стражники или, по крайней мере, чопорный дворецкий, но никого не увидела. За дверью оказалась очередная чернота, освещенная черными люстрами, но мерцал в них не огонь.

Подергивание потянуло меня в длинный коридор, и я повиновалась. Интересно, почему проникнуть в такой величественный дом так просто? Может, люди вроде меня и должны попадать сюда, как мыши в мышеловку? Наверное, все так боятся волшебных делателей, что никому и в голову не придет ограбить кого-нибудь из них. Тогда, конечно, стража не нужна.

Что-то мягкое ткнулось мне в колено, и я взвизгнула, подозревая западню, но передо мной был самый обычный кот — разумеется, черный. Кот услышал, что я иду по коридору, и решил разобраться, в чем здесь дело.

— Здравствуй, — тихо сказала я, наклоняясь и протягивая коту руку; я чувствовала себя по-дурацки. Наверное, не стоило тянуться к нему или касаться его шерсти без разрешения.

Кот подозрительно прищурился, но уже через минуту подставил мне подбородок, который я и почесала; кот покрутился рядом, после чего потрусил по коридору передо мной.

До сих пор он был единственным виденным мною в этом доме живым существом, и я была благодарна за компанию; кот бежал чуть впереди и указывал мне путь, подергивая задранным хвостом и виляя при каждом шаге маленькой кошачьей задницей.

Он мог вести меня к хозяину, на кухню, в руки судьбы, а может, уводил по ложному следу, но мне было все равно. Я просто радовалась, что мое путешествие почти окончено.

Оказалось, кот вел меня к хозяину. Дверь в конце коридора была небывало величественной и черной. Кот сел и поскребся, словно самый обычный котяра, который просит, чтобы ему открыли самую обычную дверь.

Я оглянулась на длинный коридор и без особого удивления обнаружила, что он не такой уж и длинный — до входной двери было шагов двадцать. Волшебные делатели были на этот счет очень изобретательны, и я не сомневалась, что волшебник находил немалую забаву в том, чтобы заставить своих гостей ловить ртом воздух, прежде чем постучать в дверь.

Я постучала. Кот пронзительно мяукнул и потерся о мою ногу.

— Ну? — спросил голос из-за двери.

Я не собиралась излагать свою историю через дверь, в которой не было даже замочной скважины, куда можно заглянуть. Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить кота. Тот просочился мимо меня, еще раз пронзительно мяукнув, а потом разразился мурлыканьем, словно говоря: «Премного благодарен, а дальше как знаешь».

— Ну? Кто там? Входите.

В мужском голосе слышались капризные нотки: обладатель такого голоса заслуживал затрещины. Я толкнула дверь уже посмелее и тут же пожалела об этом: присутствие волшебника подействовало на меня слишком сильно, сердце сделало перебой, и я чуть не распласталась на полу.

— Ты еще кто такая? — спросил волшебник.

В глаза мне бросился ужасный беспорядок. Везде громоздились тарелки с объедками, наполовину вылизанные кошачьим языком; костей с хрящами и корками на них было столько, что хватило бы на прокорм целому стаду поросят.

Протухшие изысканные яства, как выяснилось, воняли куда хуже протухшей простой еды. Наверное, из-за сливок и соусов. Самый черствый хлеб, самый старый сыр пахли просто черствым хлебом и старым сыром, но в этой комнате несло давно не мытыми подмышками дюжины благородных дам.

Как он может выносить этот смрад? Ведь достаточно мановения руки, волшебства, заключенного в одном украденном сердце, чтобы тарелки сделались чистыми навсегда! Я, конечно, не знала, как устроено волшебство, но что в нем толку, если с его помощью нельзя даже протереть пол.

Оторвавшись от созерцания бардака, я увидела волшебника. Он небрежно раскинулся на троне — большом, темном троне, я именно такой себе и представляла; трон был из той же сияющей, как бриллиант, черноты, что и все остальное в этом доме. Зрелище великолепное, что и говорить, но, может, ему хотелось бы подушку-другую? У него что, и кровать из той же ненормальной черноты?

Голова волшебника покоилась на сиденье; одна рука свисала, другая была закинута на спинку; ноги свешивались с подлокотника, образуя черный треугольник. Казалось, что у волшебника нет костей — как у вороньего пугала. Пока я глазела на него, он шевельнул белыми пальцами, которыми держался за спинку трона, и перстни на них заискрились.

— Я спрашиваю, кто ты такая? — повторил волшебник, не удосуживаясь повернуть ко мне голову и продолжая пялиться в потолок.

Я разглядывала его профиль — аристократический нос-клюв и четко очерченный подбородок, — запомнившийся мне еще в деревне.

Руки и ноги волшебника, походившие на брошенные кое-как камышовины, не утратили грации. Мне хотелось сосать их во рту, как палочки корицы. Хотелось прижаться щекой к его подошве; тогда я сделалась бы счастливой, такой счастливой, что могла бы умереть от счастья.

Я приблизилась, и волшебник наконец взглянул на меня повнимательнее. Воображаю, что́ он увидел: короткая, крепко сбитая фигура со спутанными с дороги рыжими косицами (из них, наверное, до сих пор торчало сено), непримечательное лицо, пухлые щеки и маленькие голубые глазки.

Еще я подумала, что его изящный волшебный нос, возможно, учуял запах несчастья, впитавшийся в меня с самого рождения, а если это несчастье испускало свет, то волшебник его еще и увидел. Хотя, если честно, мне в тот момент было все равно.

Волшебник, задрав бровь, оглядел меня с головы до ног, но боль у меня в груди почти прошла, и я даже обрадовалась, хотя попала в очень странное место и чувствовала себя неуверенно. Но пусть рассматривает меня в упор — причем приговор, без сомнения, не в мою пользу, — лишь бы эта ужасная боль прекратилась.

— Фосс, — сказала я и подумала, не прибавить ли «сударь», но решила, что волшебник этого не заслуживает — слишком много бед он мне причинил.

Мне не нравилось, как меня тянуло к нему. Чем ближе я подходила, тем ближе мне хотелось подойти. Мне казалось, что я смогу избавиться от напряжения, которым он меня одарил, только если он расстегнет собственную кожу, как накидку, и позволит мне забраться внутрь.

Волшебник опустил ноги и сел как положено, волосы колыхнулись безупречной черной волной и упали на щеки и шею. Теперь, подойдя ближе, я разглядела золотой ободок вокруг зрачков серо-голубых глаз. Я могла бы смотреть в эти глаза, забыв о еде и питье.

Странно было чувствовать все это, осознавать, что ты все это чувствуешь, и понимать, насколько смешны твои чувства.