Мария Петровых. Биография в письмах 1942 – 1958 - Головкина Анастасия - Страница 4

«Я сейчас заинтересован в форсировании твоей работы над «Ара» и в моральном, и в материальном смысле» [16].

Но Мария Сергеевна не только не может «форсировать» свою работу над переводом, но и наверстать упущенное время. Дело серьезное. Вышли уже все допустимые сроки задержки и теперь речь идет о переносе книги в план следующего года. Это ЧП!

Вмешался Фадеев, и тут нельзя не отметить его талант переговорщика.

«Я очень рад, что «Ара» отнесен на 1946 год, – умиротворенно пишет Наири в конце апреля 1946 года. – Это избавит нас от мучительной спешки. Мне об этом писал и Фадеев» [16].

А ведь больше всех торопился сам Наири. И тут вдруг он сам же начинает приветствовать увеличение сроков работы. Интересно, что после этого случая Зарьян пару раз пытался при содействии Марии Сергеевны подобраться к Фадееву, чтобы устроить какие-то свои дела.

«Меня интересует вопрос: стоит ли Пастернак на своем обещании редактировать твой перевод «Ара»? Если нет, то ты попробуй повлиять на него через Фадеева. Ты же пользуешься его расположением» [16].

И еще чуть позднее:

«Любопытно знать, в какой стадии сейчас находится дело издания. Может быть, напишешь мне. Кусакян в Ереване обещал показать мне свое предисловие к «Ара», но не выполнил своего обещания. Постарайся уговорить кого надо, чтобы пустили вещь без предисловия Кусакяна и вообще без всякого предисловия» [16].

Под псевдонимом «кто надо», вероятно, тоже подразумевается глава Союза писателей. Однако не стоит переоценивать роль Александра Фадеева в литературной судьбе Марии Петровых. К ее оригинальным стихам он относился прохладно и продвигал ее исключительно как переводчика. Но зато в сфере перевода он выделял ее среди единиц, которых считал способными перевести произведение близко к оригиналу, сохранив при этом собственное литературное «я».

«В переводах, если они очень хороши, – писал Фадеев Расулу Гамзатову в ноябре 1953 года, – обязательно сказывается индивидуальность поэта-переводчика. Если же переводчик – малоквалифицированный поэт, он неизбежно лишает стих оригинала его природной мускулатуры. В наше время можно назвать, однако, несколько поэтов-переводчиков, имеющих собственную душу и в то же время, – а может быть, именно благодаря этому, – стремящихся максимально правдиво выразить душу оригинального произведения. К таким переводчикам я отношу Петровых, Звягинцеву, Липкина; к таким же переводчикам я отношу Хелемского, когда он не слишком торопится» [69:482].

Вера А. Фадеева в переводческий дар Марии Петровых даже несколько опережала впечатления от реальных ее достижений. До «Ара Прекрасного» у нее не было опыта перевода трагедии в стихах. И тут такая задержка… Иной бы на месте Фадеева перестраховался и попросил издателя отдать перевод другому специалисту. Но Фадеев создал все условия для того, чтобы именно Мария Петровых могла закончить эту работу, и чутье его не подвело. Перевод трагедии Наири Зарьяна будет признан одной из лучших работ Марии Петровых в области перевода армянской поэзии.

«Ярким свидетельством мастерства Петровых-переводчицы явилась большая и трудная работа по переводу знаменитой трагедии Наири Зарьяна «Ара Прекрасный», – пишет Л. Мкртчян в предисловии к «Дальнему дереву». – М. Петровых отлично передала мужественный, дышащий глубокой страстью язык героев трагедии. Она сохранила высокий слог речи персонажей, не подменив его цветистостью, сохранила лапидарность языка, часто переходящую в афористичность. Петровых индивидуализировала язык героев трагедии и стиховыми приемами: она допускает в речи ассирийцев женские и дактилические окончания, тогда как речи действующих лиц-армян имеют лишь мужские окончания, вообще характерные для армянского языка» [58:13].

Говоря о практической помощи Фадеева, нельзя не вспомнить, что еще в 1943 году он предлагал Марии Сергеевне в качестве компенсации за сгоревший дом в Сокольниках две комнаты в коттедже на территории Переделкина. Здесь он даже прыгнул чуть выше своей головы, ибо в военные годы получить жилье в Москве и ее ближайших окрестностях было чрезвычайно трудно.

Между тем к середине 1940-х Фадеев уже сам нуждался в помощи. Не сумев еще в юности правильно расставить приоритеты, он всю жизнь пытался совмещать литературно-общественную работу и художественное творчество. А такая нагрузка была ему не по силам. И уже к концу войны непосильная нагрузка в полной мере отразилась на его здоровье и душевном состоянии: пошаливало сердце, печень, все больше обострялись издавна сложные отношения генсека с «зеленым змием». Круг переживаний, которые в ту пору не давали покоя Александру Александровичу, становится ясен из его переписки с близкими людьми.

«Моя работа, – писал он М.И. Алигер в ноябре 1944 года, – общественное и моральное значение которой я теперь сам не имею права недооценивать, эта моя работа по многу часов в день (в известной отрешенности от семейных проблем и обстоятельств), наедине с природой и господом богом, прежде всего сказала мне, что в моей жизни я всегда и главным образом был виноват перед ней, перед работой. Всю жизнь, в силу некоторых особенностей характера, решительно всегда, когда надо было выбирать между работой и эфемерным общественным долгом, вроде многолетнего бесплодного «руководства» Союзом писателей, между работой и той или иной семейной или дружеской обязанностью, между работой и душевным увлечением, между работой и суетой жизни, – всегда, всю жизнь получалось так, что работа отступала у меня на второй план. Я прожил более чем сорок лет в предельной, непростительной, преступной небрежности к своему таланту, в том неуважении к нему, которое так осудил Чехов в известном письме к своему брату» [69:192 – 193].

Подобные всплески откровенности в письмах Фадеева нередки. Понимала ли Мария Сергеевна, какие тяжелые мысли и неразрешимые противоречия порой разрывают душу ее покровителя? Об этом она могла только догадываться. Принимая в Марии Сергеевне лишь светлую сторону ее натуры, Фадеев тоже поворачивался к ней только светлой своей стороной. Можно даже сказать, что главной чертой их отношений было глубокое незнание друг друга. Но именно в таком виде они и были дороги Фадееву.

Чтобы как-то объяснить, рационализировать свой интерес к Марии Сергеевне, Фадеев временами говорил ей, что хотел бы обсудить с ней очень важный вопрос, но не сейчас, а как-нибудь потом, в более спокойную минуту. Время шло, а разговор все откладывался. Болезненно ответственная и тревожная Мария Сергеевна принимала заявления Фадеева за чистую монету, думая, что разговор с ней может действительно в чему-то ему помочь. Однажды она даже попыталась ускорить события. В начале мая 1947 года, воспользовавшись поводом поблагодарить генсека за какое-то очередное благодеяние, Мария Сергеевна написала ему:

«Дорогой Александр Александрович!

Благодарю Вас за Ваше внимание ко мне. Очень прошу – дайте возможность повидать Вас, мне это действительно нужно. Будьте так добры – позвоните. Ведь я же в большом долгу перед Вами и очень хочу с Вами говорить.

Вместе с этим письмом передаю другое, которое Н.В. Чертова написала, имея в виду нас обеих.

Сердечно приветствую Вас.

М. Петровых» [3].

Разговор, скорее всего, состоялся, но, как всегда, был обо всем и ни о чем. Фадеев умел бесконечно долго «заполнять эфир», не сказав при этом ничего определенного. Но общение с «Машенькой» сыграло свою важную роль, подтолкнув Фадеева к шагу, на который он все никак не мог решиться: написать самой Колесниковой.