Мария Петровых. Биография в письмах 1942 – 1958 - Головкина Анастасия - Страница 2

Дай соленой, дай зеленой,

Золотой воды,

Синим солнцем прокаленной,

Горячей моей беды.

Какая доподлинность во всем этом. И почему Вам так трудно собрать все это, неужели Вам это не нравится, и Вы хотите невозможного?» [15].

И хотя, став впоследствии литературным конфидентом М. Петровых, Л. Мкртчян ознакомился со всем ее поэтическим наследием, о стихах военного времени он продолжал говорить с особым трепетом.

«Стихотворение М. Петровых «1942 год», – пишет Мкртчян в предисловии к первому сборнику Марии Сергеевны «Дальнее дерево», – мне кажется одним из наиболее сильных в русской советской поэзии о войне. Оно и впрямь звучит как «колокол на башне вечевой». В нем голоса тысяч и тысяч людей, проклинающих войну за всех убитых, всех осиротевших, в нем ненависть тысяч и тысяч:

Проснемся, уснем ли – война, война.

Ночью ли, днем ли – война, война.

Сжимает нам горло, лишает сна,

Путает имена.

О чем ни подумай – война, война.

Наш спутник угрюмый – она одна.

Чем дальше от битвы, тем сердцу тесней,

Тем горше с ней» [58:7 – 8].

Исследователи творчества Марии Петровых не раз задавались вопросом, почему в послевоенные годы она не написала ни одного стихотворения о войне, почему так скудны ее воспоминания о Чистополе. Вероятно, причина в том, что в этот период ее переполняли переживания еще более острые, чем ненависть к врагу и надежда на победу.

Конечно, страшны вопли дикой боли

Из окон госпиталя – день и ночь.

Конечно, страшны мертвецы на поле,

Их с поля битвы не уносят прочь.

Но ты страшней, безвинная неволя,

Тебя, как смерть, нет силы превозмочь.

По цензурным соображениям в своих автобиографиях Мария Сергеевна заштриховала все события, связанные с арестом и безвременной гибелью мужа. Но на деле любое упоминание о Чистополе неизбежно будило в ее памяти череду воспоминаний о личной трагедии…

В конце октября 1975 года Мария Сергеевна получила письмо от культуролога Геннадия Муханова, в котором он обратился к ней с просьбой написать о своей жизни в Чистополе.

«Книга о Камазе – это о преображении Камы и ее берегов, – замечает он в конце письма. – Помните ли Вы Каму?» [19].

Что ответила Мария Сергеевна Муханову и ответила ли вообще, нам не известно. Но в дневнике ее вскоре появилась следующая запись.

«Вероятно, что вам не копали обычную братскую яму.

Видно, бросили в Каму иссохшие ваши тела.

Потому что на синюю Каму, красивую Каму

Я без ужаса и содроганья глядеть не могла.

Где могила твоя? Я уже никогда не узнаю.

Где-то под Соликамском. Я тоже на Каме жила

В 41-м и 42-м, той весною…» [26:12].

В поздние годы жизни разговор о войне и эвакуации стал для Марии Сергеевны немыслим без раскрытия всех скобок. Но на такой разговор ей не хватило уже времени и сил.

Александр Фадеев

Нет, не тебя так пылко я люблю,

Не для меня красы твоей блистанье;

Люблю в тебе я прошлое страданье

И молодость погибшую мою.

М.Ю. Лермонтов

Взгляд на судьбу Марии Петровых, как человека, пережившего в 1942 году тяжелый душевный кризис, предполагает более пристальное изучение всех обстоятельств ее дальнейшей жизни, которые помогли ей обрести равновесие.

Немалую роль в бытовом обустройстве Марии Сергеевны в военные и послевоенные годы сыграло ее знакомство с Александром Фадеевым, который не только оценил ее поэтическое дарование, но и был облечен реальной властью: в ту пору он занимал пост секретаря, а затем генерального секретаря Союза советских писателей. Когда Александр Александрович вник в личные обстоятельства Марии Сергеевны, стремление помочь было для него естественным. По свидетельству С. Преображенского, Фадеев много помогал литераторам, а пострадавшие от репрессий занимали в этом кругу особое место.

«В архиве писателя хранится немало копий характеристик, писем и записок Фадеева в различные инстанции с просьбой «рассмотреть» или «ускорить рассмотрение дела», учесть, что человек «осужден несправедливо» или что при рассмотрении вопроса был «допущен перегиб», с просьбой «отменить решение» об исключении из партии и т.п. Сохранились письма и о помощи, в том числе материальной, которую Фадеев оказывал семьям известных ему людей (семьи некоторых арестованных он буквально содержал на свои средства), а также его письма, в которых он защищает писателей, несправедливо пострадавших от всякого рода “проработок” того времени» [69:XXIII].

По натуре Мария Сергеевна была человеком «диковатым» и болезненно самолюбивым; она напрочь лишена была способности поддерживать знакомство с «нужными людьми» и обращаться к ним с личными просьбами. Но к Фадееву она обращалась, не предаваясь длительной рефлексии, и это полностью его заслуга. Он умел предложить помощь в таких выражениях и так расшаркаться, чтобы опекаемый без лишнего смущения ее принял.

«После года ленинградской блокады я, полуживая дистрофичка последней стадии, с двумя младшими детьми была эвакуирована в Казахстан, – вспоминает соратница Фадеева по большевистскому подполью З. Секретарева. – Старший сын затерялся где-то на дорогах войны, а муж, будучи на переднем крае Ленинградского фронта, очень волновался за нашу судьбу.

<…>

Мне вспоминается Сашино письмо, в котором он заботливо выспрашивал, чем бы он мог помочь нам. Зная мой независимый характер, Саша свою помощь предлагал тактично, чтобы не задеть моего самолюбия, и не настаивал больше, когда я, поблагодарив его за участие, ограничилась просьбой выписать дефицитную тогда “Литературную газету”» [68:64 – 65].

«Предупредительная внимательность Фадеева распространялась не только на его здравствующих товарищей и друзей, но и на семьи уже умерших, – пишет С. Преображенский. – Все это тоже было одной из сторон фадеевского характера» [69:XX].

И все же Марию Петровых глава Союза писателей среди своих многочисленных подопечных выделял особо. Внутренним складом и отчасти внешне Мария Сергеевна напоминала Фадееву его первую юношескую любовь, Александру Филипповну («Асеньку») Колесникову.

«Ему нравилась одна девочка, – рассказывает А.Ф. Колесникова о самой себе, – и часто было можно видеть его горячий, ревнивый, а иногда тревожный взгляд, которым он следил за этой девочкой, тоже не очень уравновешенной, легко переходившей от бурного смеха к мечтательности, к тихой грусти…» [68:11 – 17].

Чувство осталось неразделенным. Будучи Сашиной ровесницей, Ася ощущала его сильно моложе себя и не воспринимала как потенциального ухажера. А затем Гражданская война разлучила их на несколько десятилетий. Но первая любовь оставила глубокий след в памяти Фадеева, пробуждая самые лучшие движения его души.

И вот осенью 1942 года Мария Петровых словно протянула ему руку из далекой романтической юности. Та же мечтательность и тихая грусть… Убитая горем, она тоже не заметила Фадеева, и сценарий возвышенной безответной любви повторился в его воображении.

Много лет Фадеев по-рыцарски опекал Марию Сергеевну и восхищался ею на расстоянии, не пытаясь всерьез за ней ухаживать. Ведь в том и ценность возвышенного чувства, что оно никогда не спустится на грешную землю. Нотки утонченной романтики звучат и в самом последнем письме Александра Александровича, которое он отправил Марии Сергеевне за несколько недель до смерти.