Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза - Страница 944

– Каждому нужен в жизни якорь.

– Звучит как строчка из песни похуже.

– Каждому ну-ужен в жи-изни якорь, – пропел Сайлас скрипуче и фальшиво. – Пусть даже рука-а старика-а.

– Сай?

– Что?

– Можешь секундочку побыть серьезным?

– Могу даже десяток минуточек.

– Точно можешь? Потому что ты все еще говоришь голосом поп-певца.

– Прости. Я серьезен. Видишь? Снова нормальный голос.

– Смотри. – Я задрала штанину пижамы. – Мой шрам пропал.

Я показала на икру, где у меня с детства был извилистый шрам. Теперь на том месте была гладкая кожа.

– Я только вчера заметила, – сказала я. – Забавно, да? Я помню, как заработала его. Мне было девять. Я заложила слишком крутой вираж, нога соскользнула со свифтборда и зацепилась за лавку. Крови натекло – ужас. Куча народу подошла помочь. Я чуть сознание не потеряла. Я знаю, что это было. Что это было со мной. Но не с этой ногой. Которая принадлежит мне.

– Хм-м-м, – протянул Сайлас.

Я сунула руку под футболку, провела ладонью по животу, гладкому от пупка до паха – ни рубца, ни следа от швов; еще один шрам, которого не было, – от кесарева сечения. Раньше я часто гладила его, водила по нему пальцами. Врач сказал, что шрам станет похож на улыбку. Я надавливала на него и ощущала тупую боль. Сейчас не было ничего – ни шрама, ни улыбки.

Сайлас дотронулся до моей руки, остановил ее.

– Я не такая? – спросила я у него.

– Не такая?

– Не валяй дурака.

– Я не валяю. Не такая, как что?

– Не такая, как прежде. Не такая… какой была.

Не знаю, что я хотела от него услышать. «Да, ты совершенно другая женщина, новая и улучшенная версия себя». «Нет, ты все та же Уиз, такая же, как и раньше».

– Конечно, не такая, – произнес Сайлас.

– Я думала, ты скажешь «нет». – Я дотронулась до места на ноге, где когда-то был шрам, провела по нему пальцем – по шраму, который помнила. – Потому что я пытаюсь… – Но я не знала, чего пыталась добиться.

– Эй. Погоди, – сказал Сайлас. – Дай поясню.

– Поясни, пожалуйста.

– Ты – по-прежнему ты. – Он снял мою руку с ноги и стиснул, чтобы я перестала нервно водить ею по телу. – Конечно, ты – это ты. Я всего лишь имел в виду, что жизненный опыт меняет человека. А ты, скажем так, всякого повидала. Так ведь?

– Наверное.

– Я ведь тоже не такой, правда?

– Не знаю. Ты все так же оставляешь тарелки по всему дому.

Сайлас прыснул.

– Уиз, когда я говорю, что ты не такая, как раньше, я вроде как имею в виду, что мы не такие, как раньше. Все мы.

Я наконец заставила себя поднять на него взгляд. Сайлас смотрел на наши руки, сплетенные пальцы.

– Когда родилась Нова, ты была… – продолжил он, – в общем, я думал, что доктор может…

– Что? – перебила я его не самым доброжелательным тоном. Я знаю, что за диагноз поставил бы мне врач, скажи я ему, какие чувства испытываю. Молодая мать, которой кажется, что от нее осталась одна оболочка; я знала, что это такое. Но мне не хотелось об этом думать, не хотелось, чтобы Сайлас произносил эти слова вслух: мне казалось, что если дать этому недугу имя, он меня заметит, вновь обратит на меня свое жуткое мрачное око.

– Прописать тебе что-то, – вопреки моим ожиданиям закончил Сайлас. – Обстановка была, скажем так…

– Паршивая, – предложила я.

– Я собирался сказать «напряженная». И вид у тебя был…

– Отчаявшийся, – не сдержалась я.

– Я хотел сказать «печальный». И теперь тебе явно…

– Лучше, – сказала я.

– Я и хотел сказать «лучше». – Судя по голосу, Сайлас улыбался.

– Мне лучше, – сказала я. – Да.

– Хорошо, – сказал Сайлас. – Мне тоже.

Он посмотрел на меня, и я увидела, что он плачет.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Сайлас.

– Сай… – начала я.

Он покачал головой.

– Дай поясню. Я рад, что ты здесь.

«Через друзей» – так мы с Сайласом договорились отвечать на вопрос, как мы познакомились. Люди всегда его задают, надо только подождать.

Правда в том, что я познакомилась с Сайласом, когда он встречался с моей соседкой. Мы с ней подругами не были – по крайней мере, поначалу. Соседку я нашла через приложение. Мы обе считали, что куда проще жить с незнакомым человеком – так гораздо больше шансов, что все будут мыть за собой посуду, чистить кошачий лоток и тому подобное. Соседку звали Джессап, и нет, это не сокращенное от «Джессика», и «Джесс» ее тоже звать не стоит. Джессап – таково ее имя. Раз десять, не меньше, я слышала, как она объясняет это другим.

Мы с Джессап прекрасно ладили, наше добрососедство подкреплялось тем, что мы не бросали куртки где попало и делили коммунальные расходы поровну. А еще Джессап мне нравилась. Она выразительно вскидывала и сводила брови-скобки. Фальшиво пела рок-баллады семидесятых, рисовала птичек на списках продуктов и приносила пахлаву с фисташками из тетиной пекарни. У нее на все имелось свое мнение, и она озвучивала его без всякого стеснения. «У меня есть теория на этот счет», – говорила Джессап так часто, что я начала ее передразнивать. «У меня есть теория на этот счет!» – восклицала я, когда она сообщала, что купила средство для мытья посуды. «У меня есть теория на этот счет!» – когда она говорила, что пора платить за квартиру. В ответ на мои шуточки Джессап лишь смеялась – одно из многих свидетельств ее добродушной натуры.

В глубине души мне было невдомек, откуда у нее столько разных суждений по каждому вопросу. Не то чтобы меня не учили размышлять; меня учили рассматривать вещи под разными углами, пока в голове не сложится объемная картинка. Придерживаться одной незыблемой позиции неразумно, это признак лени или даже невежества, учили меня. Но втайне мне казалось, что чувство при этом должно быть классным – примерно как если шлепать по задницам пробегающих мимо людей.

Я была сдержаннее, куда сдержаннее, чем Джессап. Моя сдержанность позволяла мужчинам проецировать на меня свои романтические представления. Они приписывали мне интересы и черты характера на свой вкус. И чаще всего я с ними не спорила. Какой же я была на самом деле? Несмотря на сдержанность, я постоянно думала о том, как ведут себя другие, как они поступают и – чаще всего – как они воспринимают меня. Сколько лет мне тогда было? Двадцать три? Двадцать четыре? Детский период взрослой жизни.

А еще в голову лезли довольно дикие мысли, которые порой без предупреждения вылетали у меня изо рта. Я представляла, что во мне живет ядовитая гусеница – такая бугристая, разноцветная, щетинистая; то и дело она выбирается наружу, протискиваясь у меня между губами. Когда подобное происходило в присутствии мужчин, с которыми я встречалась, те реагировали с восторгом, будто это они открыли во мне дурную сторону, будто я сама за собой такого прежде не замечала.

Не помню, когда мы с Сайласом впервые увидели друг друга. Вероятно, это произошло у меня в спальне – то бишь в нашей гостиной. Мы с Джессап жили в квартире со сквозной планировкой: войдя в парадную дверь, вы оказывались в моей комнате; если пройти ее насквозь, попадешь в комнату Джессап; пройдешь и ее – очутишься в кухне; пересечешь ту – и доберешься до ванной, располагающейся в самом дальнем конце квартиры.

Джессап подолгу принимала душ и вечно опаздывала, так что с Сайласом мы, скорее всего, познакомились, когда он разгуливал по комнатам в ожидании своей девушки. Точную дату я не помню.

Зато помню, как десятки раз мы с ним о чем-то болтали, а мимо нас, выгнув брови вопросительными знаками, носилась Джессап в полотенце и выкрикивала извинения.

– Она высокоскоростной поезд, – однажды сказала я, когда Джессап прошмыгнула мимо.

– Она комета, – возразил Сайлас.

– Она лань, – сказала я.

Сайлас нахмурился.

– Она пьянь?

– Нет! Лань. Как животное.

– А-а, фух. Я на секунду подумал, что ты меня предостеречь пытаешься.