Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 51

— Работает. Это главное.

Постепенно я стал выдвигать и другие идеи. Иногда — осторожно, набрасывая на бумаге, иногда — в разговорах. Говорил об осветительных системах, о винтовых креплениях, о подвижных лафетах. Кутузов выслушивал, качал головой, но не отмахивался. Он все еще был осторожен. Безграничной власти как у Суворова или Потемкина в войсках пока не имел. Но уже не сомневался, что мои идеи не из воздуха.

— Привыкай, Григорий, — говорил Иван Ильич, закуривая трубку, — скоро тебя будут спрашивать не «что ты думаешь», а «что ты придумал». Вот и думай, заранее.

Тем временем в столице происходили перемены. За парадной чистотой чувствовалась тревога. Люди улыбались новому царю, но не верили, что все пойдет как при Екатерине. Старики смотрели с опаской, молодежь. Аракчеев усиливал свое влияние, и было непонятно, к чему приведет его жесткая, почти механическая прямота. Даже Платов, заглянув однажды к нам в гости, сказал:

— Этот человек строит порядок, но в нем нет ни грации, ни жалости.

Кутузов пока не вмешивался. Он ждал.

А я чувствовал: начинается время, когда и мне нужно перестраиваться. Из адъютанта я становился чем-то большим — частью механизма. Частью кутузовской системы. И в этом механизме отныне появлялись детали, которых в истории еще не было. Постепенно, но неотвратимо, я подсовывал ему проект за проектом. Вспоминал свои навыки работы в цеху завода. Чертил на память чертежи. Я не был конструктором-разработчиком, как таковым. Но мастер-станочник продолжал жить в теле Довлатова. Отсюда и черпал технологии своего времени. Скоро они должны будут изменить ход истории, повернув его в совершенно иное русло развития. А пока…

А пока в октябре к Кутузову зачастили курьеры. Письма шли из Гатчины, Таллина, Берлина, даже из Лондона. Многие приходили запечатанными сургучом, с незнакомыми гербами, на иностранном наречии. Михаил Илларионович, хмурясь, читал, откладывал, снова перечитывал. Часто молчал, а иногда вслух говорил:

— Французы слишком далеко зашли. Революция их разодрала, но теперь они шьют себе новую форму, достаточно прочную, чтобы шагать по Европе.

Однажды вечером, вернувшись из дворца, он позвал меня в кабинет. На столе лежала карта, засыпанная крошками от пряников. Денщик Прохор с бурчанием смахивал их со стола. Был как всегда недоволен. Хозяин указал пером на западную часть континента:

— Вот тут все начнется, Гриша. Не в Париже, нет. Скорее, на Рейне, в Альпах, может, в Северном море. Запах войны уже летит сюда. А мы все еще нюхаем пудру.

Я улыбнулся про себя: как же все точно он предугадывает! Как же чувствует перемену политического ветра! А хозяин взглянул на меня с усмешкой, щуря единственный глаз, будто читая мысли:

— Если нам дадут год-два — мы успеем. Если нет — придется отбиваться тем, что есть.

В эти недели я все чаще ходил к инженерам. Один пожилой механик, поляк по имени Станислав, с которым я сдружился еще при Екатерине, помогал мне с чертежами. Мы обсуждали новую конструкцию амортизированного колеса для пушек. Другая моя идея — переносной навинчивающийся подъемник для мостов — заинтересовала военных в Петергофе. Пока только на бумаге, но уже просили объяснить принцип. Удивлялись, откуда у простого адъютанта такие глубокие знания в механизмах?

— Откель у вас, господин корнет, столь неведомые нам чертежи?

— Сорока на хвосте принесла, — пришлось мне отшучиваться. — А если серьезно, братцы, то я учился у Кулибина. — Пришлось и здесь соврать. О каком-то Кулибине простые мастеровые не знали, но мой веский тон внушил им доверие. — Сможем наладить серийное производство?

— Что такое «серийное»?

Слово было явно не из обихода девятнадцатого века. Как смог, пояснил.

— А-а… Стало быть, вы, господин корнет, хотите наладить сразу целый поток своих изобретений?

— Так точно, братцы мои. Кутузов поможет. Какие нужны отрасли задействовать? Сколько цехов, сколько людей?

После обсуждения деталей, мы пришли к обоюдному согласию. Работа должна была вот-вот закипеть. Несколько мастерских и цехов в Петергофе стали работать на военную промышленность. Другие мои мелкие разработки ушли по разным заводам страны — об этом договорился Иван Ильич.

Кутузов лишь сказал, засмеявшись:

— Григорий Довлатов, если у тебя в голове теперь не только поршни и шпильки, но и стратегия — тогда ты стал опасен. Для врагов. А может, и для начальства. Но главное, наша безопасность государства. Молодец, голубик!

Матвей Иванович Платов был где-то в войсках. Письмо от него пришло в конце ноября. Красные чернила, крупный размашистый почерк, синие росчерки на полях. В нем было всего несколько строчек:

«В войсках все ждут вас, Михайло Ларионыч! Ваши прежние победы вселяют уверенность солдатам, что на театре военных действий в Европе мы победим. Ваш глубоко уважающий друг, Платов».

А от государя поступило донесение:

«Генерал Кутузов должен быть готов к отправке на западный театр. Ожидается дипломатическая миссия. Не разглашать. Быть наготове».

Я прочел это, как всегда, стоя у двери, пока Михаил Илларионович, развернув письмо, облокачивался на подоконник. Подмигнул мне здоровым глазом, и как всегда это у него получилось забавно: незрячий глаз скрыт перевязкой, а уцелевший подмигивает. Сунул бумагу с печатью императора в карман. Сразу воспрянул духом:

— Все начинается, Гриша! Э-эх! Наконец-то избавлюсь от рутинных бумаг. Надоело! Саблю хочу и коня!

По-юношески бодро развернулся и ушел вглубь кабинета, где за стенкой уже готовили чемоданы. Крикнул оттуда:

— Вечером поедешь со мной. Проститься бы надобно с Екатериной Ильиничной. И с детьми, разумеется.

Тем временем Аракчеев в эти дни набирал силу. Его люди, жесткие, дисциплинированные, по-немецки точные, занимали должности в канцеляриях, в гарнизонах, в казенных конторах. Его имя произносили вполголоса. Говорили, что даже сам государь теперь не подпишет ни одного приказа без его визы.

— Все становятся перед ним по линейке, — сказал как-то Иван Ильич. — Только вот линейка — это хорошо в арифметике, а не в жизни придворной.

Я как-то мимоходом вспомнил Говорухина: ведь он где-то жив, в отличие от Дубинина с перерезанным горлом. Майор, как кто-то говорил в среде офицеров, после ранения отбывал за Уралом. Будто бы его заслали в Тобольск, и что он вернулся на службу, но под другим именем. Что ж, в армии такие перевертыши не новость. Так или иначе, из прежних врагов у меня не осталось ни одного.

Но кто знает, появятся ли новые?

Снег в Петербурге выпал резко, ночью. К утру улицы покрылись хрустящей коркой, и первые кареты гвардейцев резали его, как лезвия. Мы стояли с Кутузовым у окна, пока за спиной упаковывали ящики и тюки: дипломатическая миссия нам предстояла нешуточной.

— Не война, а разговор о войне, — пробормотал Михаил Илларионович. — Но такие разговоры чаще заканчиваются пальбой, чем соглашениями.

Он подал мне тяжелую папку с печатями и чертежами — моими, со штампами военного ведомства.

— Помни, Гриша: с этого дня все, что ты придумал, будет либо работать на империю… либо против нее.

Толкнул локтем, шутя, в бок:

— Готов возложить на себя такую обузу?

— Готов, ваше превосходительство!

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/486261