Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 5

— Какой полк, ребята? — спросил Кутузов.

— Измайловский, ваше благородие.

— Чем угощаетесь?

— Пробуем басурманское мясо.

— А где палатки штаба?

— Вона, за бугорком. Давеча их денщик прибегал к нам за кашей.

Послышался смех. Простившись с солдатами, кивнул головой в сторону лагеря:

— Ну-ка, Гриша, поезжай вперед. Узнай, на месте Румянцев?

После военного совета ко мне подошел ординарец Ивана Ильича.

— На совете главнокомандующий прогневался на твоего командира, — поделился со мной доверительно. — Поговаривают, что Кутузов осуждал действия Румянцева. Говорил, что Румянцев храбр умом, а не сердцем!..

— Так это же не он сказал, а царица! — возмутился я. — Все знают! И что в этом поносного?

— Знают, а ему-то пересказывать зачем? Природа не зря дала человеку два уха и только один рот. Приучайся, Григорий, больше слушать, а меньше говорить. Понял? Хорошо бы и начальству нашему знать об этом.

— И что же, Петр Александрович разгневался? — спросил я немного погодя.

— Разгневался. Знаешь, ведь он сам осторожен в словах. Сказал: отправить немедля этого новоиспеченного стратега в Крымскую армию.

— А что ответил Кутузов?

— Ну, в Крым так в Крым.

— И все?

— Все. Потом вышел.

— Да. Я его встретил у палатки штаба. Был удрученным.

Этот факт на совете я узнал позднее. А в тот день Михаил Илларионович был невесел. Ему присвоили новое звание, но радости не прибавилось. Пока я предавался по вечерам своим размышлениям, двадцативосьмилетний подполковник Михаил Илларионович Кутузов, старался обучить своих солдат:

— Заряжать умеете, так думаете, остается только палить? Нет, надо раньше научиться стрелять! — подчеркивал он. Строго предупреждал капралов учить солдат терпеливо, не давать воли ни языку, ни рукам.

— Руганью да кулаком учит только лентяй! — говорил подполковник.

Он приказывал солдатам беречь боевые запасы.

— Патроны сами не растут. Их надо беречь! В разгар боя патронов никто не даст!

Пошел первый солдат. Следом второй. За ним третий, пятый, восьмой.

Подскакал на коне вестовой. Протянул свиток с печатью. Кутузов прочел. Отпустил солдат.

— Собирайся в дорогу, Гриша. Вещички сложи. Нас посылают в Крым.

Глава 3

Стреляли поодиночке и двумя-тремя шеренгами. Офицеры ходили по частям, показывая, как надо прикладываться, как правильно целиться: не дрожать рукой, не шевелить ни головой, ни ружьем. За всем неотступно следил сам командир Михаил Илларионович. Гренадеры Ивана Ильича тоже день ото дня стреляли все лучше.

Кутузов оглянулся на белеющие в степи палатки лагеря. По пыльной дороге тащилась одна длинная татарская мажара, запряженная буйволами. Ее громадные, неуклюжие колеса неимоверно скрипели. Татары не мазали своих телег, говоря, что только плохой человек въезжает в деревню тайком…

И вдруг, перебивая отвратительный визг мажары, из лагеря донесся призывный звук генерала:

— Тревога, поход!

Кутузов оживился.

Генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков был хлебосольный барин и меньше всего полководец. Это не Румянцев и не Суворов. От тех можно всего ждать: поднимут среди ночи только затем, чтобы приучить войска к ночным походам. А Долгоруков воюет по старинке. Значит, тревога не для пробы, а на самом деле.

— Становись! — крикнул Кутузов. Махнул мне рукой. — Гриша, запрягай коней!

Рота мигом построилась.

— Бегом! — скомандовал подполковник и первым легко побежал к лагерю, который уже весь пришел в движение.

Тревога была основательной. Генерал-аншеф Долгоруков получил неприятные новости: турецкий сераскир-паша высадил у Алушты большой десант в пятьдесят тысяч сабель. Турки подняли восстание татар. Надо было поскорее уничтожить десант, чтобы восстание не распространялось по всему Крыму.

— Сказывают, турки уже высаживались в течение целой недели, — слышались разговоры солдат.

— Я-то смотрю, и чего это татары разносились? Бывало, тащатся на осликах, а теперь все сигают верхами.

К полудню от лагеря остались только следы, где стояли палатки. Долгоруков со всеми своими силами — девятью батальонами пехоты и двумя конными полками — скорым маршем двинулся к Алуште, где, по слухам, сильно укрепился неприятель.

Дорога не представляла трудностей: шли походным шагом — полк за полком, часть за частью. Знамена в походном марше свернули. Позади осталась скудная, каменистая степь, а здесь зеленели деревья, кусты орешника, кизила, жасмина. Иногда через балку протекал небольшой ручеек, исчезая в кустах. Гор еще не было. Далеко на горизонте виднелся Чатырдаг, похожий на конское седло. С боков долину сжимали степные обрывы, кое-где отвесные скалы.

Так прошли двадцать верст. День клонился к вечеру. Шедшие в авангарде московские гренадеры увидали, что степная балка кончается, дорогу сжимают скалы.

— И кто понастроил этакие горы? — задирая вверх головы, роптали солдаты.

— Без них шли бы свободнее!

— Кабы туда бы забраться…

— А ты попробуй, тогда и говори!

Двигаться ночью по горам было во всех отношениях трудно.

— Стой! — скомандовал Кутузов.

От одного конца походной колонны до другого, пронеслось: «Стой!»

Люди и лошади, уставшие за день, остановились. Подполковник Кутузов поехал к генерал-аншефу Долгорукову, который следовал в середине колонны. Я следовал сзади. Командующий армией согласился с мнением младшего по званию, приказав становиться на ночлег. В свежем горном воздухе четко разносились людские голоса, ржание коней. Уже трещали под топорами кусты, которые рубили для костров. Звенели ведрами к ручьям артельные старосты, готовясь варить кашу. Некоторые солдаты, измученные походом, не дожидаясь ужина, укладывались спать у лафета пушки под густым южным небом. Темнота все сгущалась, плотнее накрывая балку, смешивая гренадер, карабинеров, гусар. И в этой темноте еще ярче становились огни весело горевших костров.

Генерал-аншеф собрал у себя в палатке командиров. Он не хотел рисковать — двигаться всей армией в горы. Чтобы не оказаться зажатыми среди ущелий, Долгоруков решил оставить на месте два батальона пехоты, а двумя полками кавалерии прикрывать тыл. Остальным семи пехотным батальонам произвести рейд на Алушту.

Михаил Илларионович рассказал мне о плане совещания.

— Лазутчики говорят, что визирь устроил где-то в горах, передовое укрепление. Долгоруков распорядился занять его, но дальше пока ничего не предпринимать: главный лагерь у Алушты защищают семь батарей. Всю конницу он оставит при себе: с ней в горах все равно делать нечего. Наши кони не татарские, которые скачут по горам, как козы. Жаль, что не у всех командиров местные кони! Румянцев тут же, у походного костра, собственноручно написал бы приказ, а Долгоруков, этот хлебосольный московский барин, а не полководец, никакого письменного приказа генералу Мусину-Пушкину не дал. Он писать не любит, часто приговаривая: «Я человек военный и в чернилах не понимаю!» — усмехнулся мой хозяин.

— Вы бы поменьше волю языку давали, Михайло Ларионыч, — так я его называл, когда рядом никого не находилось. — А то ординарец вашего друга Ивана Ильича говорил мне, что на вас кто-то доносит тайком.

— И что?

— Потому и оказались мы здесь, в Крыму, в армии Долгорукова. А были бы сейчас с Румянцевым.

— Так Петр Александрович из обиды меня отправил сюда?

— Выходит, что так. Вы какими-то словами обидели их высокопревосходительство. Сейчас можете обидеть и Долгорукова.

— Но кроме нас с тобой, здесь никого нет, — обвел он взглядом палатку.

— Это внутри. А снаружи? Сей момент, — я метнулся к пологу. Откинул. Успел заметить скользнувшую в сумраке тень. Отблеск костров не позволил узнать силуэт. Сомнений быть не могло — нас кто-то подслушивал. Кто-то из тех, кто недолюбливал моего командира. Кто завидовал его стремительному взлету: двадцать восемь лет — и уже подполковник! Впору было завестись мнимым доброжелателям. Об этом и сказал хозяину: