Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 46

А Петербург гудел, словно вставший на дыбы улей. Новая власть шагала широким сапогом по скрипучим мостовым, оставляя после себя грязь, слякоть, вмятины. Утром я вышел на Невский проспект и едва не потерялся — все, что еще вчера казалось привычным, вдруг изменилось. Лавки закрыты. Толпа колыхается морем неприкрытых голов. Чины в новых мундирах хлюпают каблуками по месиву жижи, не глядя по сторонам. Платов, повстречав меня у Литейного, шепнул:

— Чистка. Павел не тянет, а сразу метет. И по-бабски злопамятен.

Во дворце меня встретил Иван Ильич. Он уже успел переговорить с Кутузовым. Был мрачен с утра.

— Помнишь, Гриша… тех двоих? — произнес он, отводя глаза. — Майора Говорухина после лазарета сослали в Пермь, на инспекцию. Подальше. А вот Дубинин… Только что пришли слухи: его нашли в кабаке за Смоленским рынком. С ножом под ребром. Без кошеля, без чести. А ведь эти два паршивца могли сделать себе отличную карьеру при новом царе. Один бог знает, что случилось бы тогда с нами, братец.

Я ничего не сказал, сразу вспомнив, как до меня доходили слухи, что и тот и другой негодяй заслужили себе кару, каждый по-своему. Эти имена больше не вызывали во мне ничего, кроме холодной пустоты. Как обрывки дурного сна — тусклые, но липкие.

Во Дворцовой канцелярии теперь все было иначе. Павел редко звал к себе кого-либо дважды. Но Кутузов стал исключением. Его не только не тронули — напротив, назначили исполняющим обязанности генерал-губернатора столицы. За пару дней в кабинетах прибрали бумаги, повесили новые портреты, поставили круглые столы — по распоряжению императора.

— С сегодняшнего дня — только порядок, — молвил Павел на одном из первых военных советов. — Служба — не балаган, а государева лестница. Кто не держится — падает. Все, что было при моей матушке, искоренить до тла. Возвращаемся в строй, господа!

И, казалось, Кутузов почувствовал в этом ветер возможностей. В его глазах — впервые за все время после посольства — зажегся азарт. Не тот, что при дворе, а иной: чистый, рабочий, похожий на мой, когда я в своем времени размышлял у станка о механизмах.

И вот тут я решился…

Как-то вечером, уже после смены караулов и совещаний, мы остались наедине. Я постучал в дверь кабинета:

— Ваше превосходительство, можно слово?

Он кивнул. Но как преподнести ему задумку из моего времени? Нужен оригинальный подход, чтобы он не заподозрил моего внутреннего существования в теле Довлатова. Вещие сны или пророчества отпадают сразу. Шептание ангелов или наитие как у Ломоносова — тоже. Я ведь, формальным образом простой адъютант, а не гений. Подумав, решился:

— Тут… мысль одна. Помню, у вашего батюшки в поместье, еще когда был молодым, мы там с конюхами мастерили подъемный механизм — чтобы канаты не перетирались,. Я тогда предложил вставку из кожаного ободка с медным обручем. За счет трения и формы ход стал мягче, а износ вдвое меньше. Я тут прикинул: а что, если такое применить на блоках флагштоков или в складских лебедках?

Он поднял бровь.

— Ты мне это еще в Кинбурне шептал. Но теперь — поди ж ты — говоришь по-настоящему. Молодец! Подай записку, схему. Попробуем через полковую мастерскую. А если дело пойдет — доложу выше. Нужна нам не только армия, но и ум. А ум у тебя, как я посмотрю, голубчик, очень уж плодовитый!

Я кивнул и, возвращаясь в казармы, чувствовал, как щека подергивается дрожью. Это был первый, почти неуловимый шаг. Дальше я начну постепенно предлагать ему технологии своего времени. Медленно. Постепенно, исподтишка, но неуклонно. К началу Аустерлица я уже могу снабдить армию кое-каким передовым оружием. А к Бородину, как я надеялся, мы сможем обогнать французов по всем показателям вооружения. Эффект бабочки? — спросил я себя. — А, ну его к черту! Потом разберемся.

Тем временем Павел утвердил перечень чиновников и начал принимать делегации. Он лично вручил Кутузову знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского, отметив:

— Для тех, кто видел Восток и вернулся с честью. Принимайте, ваше превосходительство. Надеюсь, вы в моих рядах?

Церемония прошла в Георгиевском зале. Все было четко, по минутам. За орденом последовало назначение: инспектор Финляндской инспекции. Затем Петербургский и Выборгский губернатор. За три недели — четыре новых чина. Императору нужен был человек, которому он мог бы доверять, хоть и с опаской.

Кутузов принимал все молча, сдержанно. Лишь по вечерам, закрыв дверь, произносил устало:

— Работы будет много. А времени — мало. Готовься.

— К чему?

Он повернулся:

— К будущему, Гриша. Настоящее уже позади.

С восходом новой власти жизнь пошла, словно в другую сторону.

Казалось бы, те же улицы, тот же иней на фонарях, те же фигуры в шинелях у заиндевевших подъездов. Но воздух стал иным. Густым, тревожным. Как перед подземным толчком. Из каждой полосатой будки торчали штыки. Каждый шлагбаум, каждый столбик, каждая улица и площадь были отмечены печатью императора. Сам Петербург, некогда цветущий, сверкающий, превратился в осадную крепость. Балы заменялись военными советами. Светские визиты сменились парадами. Гирлянды убрали. Бассейны с утками иссушили, а вдоль Невы выстроились почетные караулы. Вместо танцев и музыки по всей России теперь слышалась поступь чеканных сапог. В один миг все, что принадлежало Екатерининской эпохе, было упразднено под корень.

Утром Кутузова вызвали во дворец. Я сопровождал как всегда, отстав на два шага. По коридорам шептались. В анфиладах стояли чужие. Те, кого мы не знали. Те, кого еще вчера не существовало в близком окружении.

Пришлось ожидать в зеркальной зале. Гул шагов отдавался эхом в пустых коридорах. Павел вошел без предупреждения — шаг быстрый, глаза навыкате, губы поджаты.

— Князь Голенищев-Кутузов? — бросил он, хотя, конечно, знал, с кем говорит.

— Слушаю Ваше Императорское Величество, — ответил Кутузов с холодной вежливостью.

— Вам поручена Голландия. Экспедиционный корпус. Все войска. Крепости. Порядок, отчеты — ко мне. Не к Зубову. Его больше нет.

Он говорил резко, словно отрубал лоскуты прошлого. Слова обрывались, как сабельный взмах.

— Приказы будут вам направляться не через Сенат, а напрямую. О Платоне Зубове рекомендую забыть.

Мой хозяин кивнул. Ни удивления, ни радости. Он понимал — за этой щедростью скрыт прицел. Если по существу, то Кутузов, на мой взгляд, успел войти в доверие бывшему фавориту. Иногда, оставаясь в гостях, даже варил ему кофе по утрам, за час до его пробуждения. Это выглядело в глазах прислуги неким кощунством. Я несколько раз оставался с ним во дворце Зубова. Видел все своими глазами. А теперь Зубова нет. Сейчас Кутузов склонился перед новым императором.

Павел пристально вгляделся в него, потом вдруг шагнул ближе.

— Вас хвалила матушка. Но вы служили ей. А я — другой. Вы мне верны, Михаил Илларионович?

— Я верен России, — тихо произнес Кутузов.

— Посмотрим, — сказал Павел. И вышел.

В последующие недели город менялся на глазах.

Новый правитель огромной России ненавидел роскошь и свободу суждений. Он пересажал комедиантов, закрыл несколько театров, запретил мужчинам носить фраки французского покроя. Любой нарушитель — к аресту. Фонари по ночам гасли, хотя при государыне они горели всегда до утра. Участились публичные порки, демонстративные высылки, новые уставы. Отныне в гвардии нельзя было не только курить, но даже иметь при себе табак. Кутузов, поморщившись, убрал табакерку в ящик. Я вспомнил о своей табакерке, подаренной мне еще князем Потемкиным.

— Куда мне ее, Михайло Ларионыч?

— Прохору отдай, — вздохнул хозяин. — Уж он сбережет до лучших времен.

Прошло время. До Голландии мы так и не доехали — приказом Павла нас вернули назад. Платов сопровождал нас в пути.

Сам Кутузов не жаловался. Наблюдал. Ждал. В парадных залах, где звучал немецкий акцент и шагали шпицрутенами наказанные, он держался в тени. Его фамилия больше не звучала с прежним весом — но и не исчезала. Он преподавал в Кадетском корпусе. На его занятиях стояла гробовая тишина.