Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 38

После обеда Павел пригласил Кутузова в кабинет. Аракчеев льстиво проводил почетного гостя. Мы остались вдвоем с Иваном Ильичом. Тот налил себе чарку. Поболтал на весу. Пробормотал как бы про себя:

— В этом доме чего-то не хватает.

— Чего? — спросил я.

— Стены дышат не так. Как в старом погребе, где спрятано что-то мертвое.

Оставив меня в размышлениях, ушел к Ивану Ильичу. Когда Кутузов вышел из кабинета наследника, на улице уже темнело. Был задумчив. Я зашагал рядом.

— Гриша… — вдруг остановился он. — Ты чувствуешь, как сгущается тень?

— Где? Вокруг?

— В нас, — тихо ответил он. — Все ближе.

Я не знал, что сказать. На горизонте сверкнула молния. Вслед за ней не пришел гром. Лишь легкий холодок пробежал по спине.

— Мы уезжаем послезавтра, — сказал Кутузов. — В Константинополь. Там начнется настоящее.

— Вы ведь знаете, куда нас посылают?

— Знаю. Но одно дело — знать. Другое — войти в этот лабиринт. Там мы будем одни. Без флангов, без прикрытия. Помилуй бог, только ум и выдержка!

Я кивнул.

— А вы… не жалеете, что согласились?

— У меня нет времени жалеть. Есть только время действовать.

И тогда из-за поворота, где должна быть только пустая улица, шагнула фигура. Высокая, в темном. Лицо скрыто. И — прямо на нас.

Кутузов резко отступил в сторону.

— Назад, Гриша! Не сейчас.

Фигура остановилась. И развернулась. Без звука ушла в темноту.

— Кто это был? — прошептал я, взводя курок пистолета.

— Кто-то, кто придет еще. В самый последний день.

Кутузов смотрел вслед силуэту.

На следующий день, за завтраком в гатчинском дворце, Павел Петрович встретил Кутузова оживленной улыбкой:

— С дочерьми, Михаил Ларионович, я вас догнал. А вот с сыновьями — перегнал!

— Что ж поделать, ваше высочество, — развел руками Кутузов с притворной виновностью. — Не у всякого генерала хватает мужества и терпения вырастить целый полк у себя дома.

Великий князь поинтересовался здоровьем Екатерины Ильиничны и детей. Михаил Илларионович ответил сдержанно, поблагодарил за внимание. После чего выразил соболезнования по поводу кончины младшего брата Марии Федоровны — вюртембергского принца Фридриха, умершего прошлым летом в Галаце. Павел кивнул, задумчиво:

— А ведь Потемкин пережил его всего на пару месяцев… Был на отпевании. И вот что странно, Михаил Ларионович: вышел из церкви, а вместо кареты ему подали погребальную колесницу — ту самую, на которой Фридриха везли. Представьте себе! Потемкин в ужасе отшатнулся… А ведь он верил в эти знаки. Верил крепко, как старуха в иконы.

— Потемкина любили в армии. Признаться, вот мы с моим адъютантом Григорием, — кивнул мне в конец стола, — тоже были его почитателями. И Суворов уважал Светлейшего. Жаль, рано покинул нас. Но интриги, здесь за столом, я полагаю неуместны. Сейчас вместо Потемкина Платон Зубов всем заправляет во дворце вашей матушки.

Павел нахмурился:

— Не иначе как знамение свыше сгубило Светлейшего.

Он и вправду был падок на странности. Слова «знамение», «предостережение», «рок» звучали в его речи чаще, чем полагается мужчине в генеральском мундире. Переводя тему, наследник с увлечением заговорил о воинских смотрах, жалел, что Кутузов прибыл слишком поздно — не успел на вахтпарад. А потом — как водится — перешел к Фридриху Второму, своему кумиру.

— Вам повезло, Михаил Ларионович. Вы видели этого орла! — повторил он вчерашний восторг. Глаза великого князя блестели. Поднял бокал. Бросил взгляд в сторону Аракчеева. Тот орудовал ложкой, шумно сопел, вгрызаясь зубами в запеченную баранью ногу. Неряшливо вытирал жирные руки о подол камзола.

Мне было забавно видеть такого мужлана, неспособного прилично вести себя за столом, который вскоре станет могущественным фаворитом. С дальнего края стола, где разместили нас с низшими по рангу офицерами, мне были видны его глаза. Их впоследствии назовут «аракчеевскими». А время — «аракчеевщиной», почти как «бироновщиной» при Анне Иоановне.

— Сам Фридрих вас принимал? — между тем донимал вопросами Павел.

Кутузов вспомнил прием прусского короля. Шляпа в одной руке, костыль — в другой. Синий мундир засыпан нюхательным табаком. Голова наклонена, будто не у орла, а у вороны. И все же — повелитель! Считай, половина Европы стояла у него на коленях.

— Был удостоен, ваше высочество, — отозвался сухо Михаил Илларионович. Любовь Павла Петровича к покойному прусскому монарху казалась ему юношеской, почти школьной. Когда наследник принялся расхваливать линейную тактику пруссаков, он только кивал, а про себя, очевидно, думал: «Отстали вы, батенька, от жизни… Много ли толку с этих строевых фокусов?»

Вскоре Павел пригласил нас в танцевальную залу. Она была обставлена крайне скудно: ни золота, ни серебра. Белый саксонский фарфор, вазы без каких-либо растений. Никаких каламбуров, шуточек и прочих матушкинских изысков. Все чинно, все по уставу. Даже люстры с портьерами казались здесь неуместными, будто появились случайно. Все отдавало муштрой. Мне показалось, что бальная зала никогда не видела танцев.

После застолья Мария Федоровна расспрашивала о дочерях Кутузова с материнской основательностью — с таким же видом она, вероятно, проверяла бы куриный насест. Павел же завел разговор о Турции — напомнил о назначении. Помимо знакомых лиц — Бенкендорфа, Плещеева, фрейлин Нелидовой и Аксаковой — присутствовал кто-то новый: молодой капитан с большими ушами, в обтянутом сюртуке.

Павел лично провел моего хозяина в библиотеку. Я последовал за ними в числе дворовой свиты. Сорок тысяч томов, купленных у барона Корфа, стояли стена к стене в зале с колоннами. Павел удобно устроился в кресле, закурил, перебирая темы, как карты.

— Репнин, бывший послом в Турции, рассказывал: у них, турок, книг почти нет. Думают, будто книга — лишь напоминание о человеческой глупости. Читают один Кора́н, — усмехнулся он.

— Да у них, ваше высочество, и грамотного-то не сыщешь днем с огнем, — заметил Кутузов.

На несколько секунд оба замолчали. Затянулись. Сидели только они и великосветские дамы, которым было разрешено присутствовать на этом прощальном обеде в честь генерала-поручика Кутузова, будущего посла от Российской Империи. Даже Бенкендорф предпочитал стоять за спинкой кресла, чего уж говорить об остальных офицерах. Аракчеев, так тот и подавно еще не имел той силы, которая только сейчас начинала набирать свои обороты. Я стоял в числе ординарцев. Иван Ильич мило беседовал в стороне с двумя дамами. Матвея Ивановича Платова окружили генералы из свиты будущего государя. Каждому было интересно знать мнение ближайшего сподвижника Кутузова, который присутствовал еще при взятии Измаила.

— Михаил Ларионович, — неожиданно заговорил Павел, — а со мной ведь тоже однажды случилось… хм… таинственное происшествие. Рассказать?

— Слушаю вас, ваше высочество.

— Было это года три назад, весной. Сидели мы как-то допоздна с Куракиным. Говорили о странностях, о неведомом. И вдруг — голова как налитая стала. Я говорю: «Пойдем прогуляемся, князь. Инкогнито. Чтобы никто не узнал». Вышли. Ночь лунная, тени глубокие. Я посередине, слева лакей, за мной Куракин, потом еще один слуга. И вдруг вижу: в нише дома стоит человек. Высокий, в плаще. Шляпа надвинута. Рядом пошел. Думаю: гвардеец. Шаг-то тяжелый, чеканистый. И вдруг — будто левый бок холодеет. Спрашиваю Куракина: «Кто это идет слева?» А он мне: «Слева — стена, ваше высочество!» Я руку протягиваю — и точно: стена. Холодная. А человек рядом.

Павел затянулся, сбивчиво продолжил:

— И вдруг он говорит. Сквозь плащ. Голос глухой, будто снизу: «Если хочешь умереть спокойно — живи, как следует». На площади у Сената он приподнял шляпу. И я увидел — это был Петр Великий. Мой прадед! Потом исчез. А я увидел его снова — когда матушка поставила памятник…

Павел замолчал. Вглядывался в огонь.

— Ну, что скажете, Михаил Ларионович?