Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 15

— Это мы еще посмотрим, — загадочно молвил приятель моего хозяина. — Сдается мне, что этот майор тот еще подлец!

Фигура Говорухина снова мелькнула в хвосте свиты Потемкина. Мне показалось, что он даже обернулся, выискивая меня взглядом среди суматохи. Погрозил пистолетом? Скорчил ехидную мину? Или просто показалось?

Прошло время. В моем реальном мире проходили мгновения. Здесь же, куда я попал в тело Григория Довлатова, месяцы сменяли друг друга, образуя года.

Суворов и Кутузов, оба небольшие, но Суворов — худощавый и подвижный, а Кутузов — полный и неторопливый, стояли с командирами у ярко горевшего костра. Генерал-аншеф Суворов дал егерям получасовой отдых: они хорошо поработали, изображая штурм неприступного Измаила.

Самая сильная турецкая крепость на Дунае лежала сейчас вот тут, у меня впереди, верстах в пяти на восток. Ночная темнота скрывала ее очертания. Высокие стены и глубокие рвы можно было разглядеть в зрительную трубу. За эти дни, что прошли после победы в Очакове, я уже подумывал предложить Кутузову свою схему бинокля двадцатого века. Об усовершенствовании оружия я тоже подумывал, но рисковать было рано. Кутузов еще не обладал той безграничной властью, что придет к нему, когда он сам станет фельдмаршалом. Вот тогда, в канун Бородинской битвы, я, возможно, и рискну предложить ему военные разработки своего времени. А пока остановимся на бинокле, сказал я себе. Невинная вроде бы технология. Однако даст первые преимущества. Так и поступил. Вспомнил строение корпуса. Нашел подходящие линзы, а вместе с ними и двух умельцев на все руки. Вместо пластиковой оболочки применили тот материал, из которого изготавливались подзорные трубы. По сути, я просто соединил несколько линз, придав им форму двух окуляров. Теперь можно было осматривать местность двумя глазами. Преподнес разработку хозяину. По этому поводу он пошутил:

— У меня-то и один глаз не приспособлен к трубе. А ты сразу на два глаза сделал.

Этого я не учел. Сконфузился. Действительно, как это я дал маху, совершенно не приняв во внимание его ранение?

— Ничего, Гришка! — похлопал он по плечу. — Вещь очень полезная. Даже весьма. Не знал, что ты у меня обладаешь такими учеными знаниями. Отдадим на первых порах, хм-м… — он задумался, вертя в руках диковинный прибор, — отдадим… ну, хотя бы Александру Васильевичу. А я пока буду приспосабливаться. Выходит, ты у меня еще инженер? Сможешь и другое что-нибудь изобрести?

— Попробую, Михайло Ларионыч, — скрыл я улыбку. Изобрести я смогу сотни вещей двадцатого века, ссылаясь на свою память. Вот только разработать их в техническом плане мне представлялось запутанным. Внешний вид того или иного оружия, прибора, предметов бытовой техники, я, положим, знал — помнил на вид. Но вот что внутри, какая начинка — тут нужны были специалисты узкого профиля. А я ведь просто мастер-станочник завода — там, в своем измерении. Скажем, предложи я Кутузову… ну, например, простейший автомат Калашникова — сколько из него можно было бы уложить неприятелей одной очередью! Сколько бы жизней русским солдатам сохранил один простой автомат. Другой вопрос — внешний вид я знал, но саму внутреннюю сборку не помнил. Это была одна из причин, по которым я не мог предложить Кутузову разработки двадцатого века. Повторюсь — внешний вид мне был знаком, а конструкцию я не знал. В общем, остановился пока на простейшем бинокле.

На мое удивление, Суворов обрадовался подарку. Долго осматривал местность в новый прибор.

По его приказу в придунайской степи был вырыт ров: почти такой же, как в Измаиле. Здесь каждую ночь оба полководца лично обучали войска, как штурмовать турецкую крепость. Учили забрасывать рвы фашинами, минировать, а затем по лестницам быстро карабкаться наверх. Там, на валу вместо турок стояли соломенные чучела. Их надо было колоть штыком, рубить саблей, попадать в мишень из ружья.

Генералы Суворова удивлялись: зачем самому командующему, почтенному человеку, заниматься таким бесполезным делом? Любой старый капрал мог показать, как надо влезать на стены!

— Добрейший сударь, — отвечал на это Суворов, — мне, прежде всего, важен солдат, который умеет в бою все: и на стены влезть, и штыком уколоть, и врага подстрелить.

Михаил Илларионович считал, что Суворов прав: вложить в это обучение столько задора мог только он один.

Я сверился со своими записями, которые тайком вел от хозяина.

Война с Турцией тянулась уже четвертый год. После падения Очакова турки были разбиты при Фокшанах и Рымнике. В обеих битвах участвовал и я в качестве все того же Григория Довлатова. Был всегда рядом с Кутузовым. Моя дуэль с Говорухиным откладывалась, так как ни он, ни я не побывали после Очакова в Петербурге. Говорухин и сейчас был где-то тут, рядом, в войсках. На глаза пока не попадался, но я знал по разговорам — секунд-майор все так же продолжает слать доносы в столицу.

А между тем у турок не хватало средств на войну, но они не хотели мириться. Султан надеялся на помощь европейских держав. Он велел казнить каждого защитника Измаила, если и эта сильная крепость сдастся русским. На Измаил в Порте очень надеялись. Константинополь видел в нем свой оплот на море. Он был удобно расположен — на возвышенности, спускающейся к Дунаю крутыми обрывами. Турки согнали к нему тысячи невольников, которые сделали семь бастионов с каменными башнями, вырыли ров. Часть рва была наполнена водой. Измаил имел двести орудий разных калибров. У его стен оказалась армия в сорок тысяч сабель, снабженная достаточным количеством продуктовых обозов.

Разгромив османцев и покончив с мелкими крепостями на Дунае, мы подошли к Измаилу. Здесь находились войска Суворова, Кутузова и флотилия Осипа де Рибаса. Наши армии обложили Измаил, ожидая, что турки, устрашенные когда-то сдачей Очакова, капитулируют. Но крепость была неприступна. Кроме того, опять приближалась зима. Солдаты, жившие под открытым небом, сильно страдали от холода. Недостаток провианта ощутимо сказывался на всевозможных болезнях. Восемь месяцев не получали жалованья. Стали скучать. Генералы решили: осаду крепости — снять.

В Петербург пошли доносы от Говорухина. Не знаю, в чьи руки они попали, но стало известно: Екатерина решила испробовать последнее средство — поручить штурм Измаила Суворову.

Недолго думая, рвясь, загоняя коней, Суворов прискакал к Измаилу. Вот тогда-то в русском лагере вновь ожило веселье. С приездом столь неординарного командира вернулась утраченная бодрость, вернулась вера в победу. Гренадеры, гусары, уланы, четыре недели окоченевшие в холоде, знали: этот полководец долго тянуть не станет.

На совете с Кутузовым, где я присутствовал в качестве стенографиста, они так и решил: брать Измаил, пока не грянула зима. Взять немедленно, но подготовиться к штурму как следует.

С этих пор Михаил Илларионович не жалел себя, не жалел трудов, спешил обучить, подготовить солдат к небывалому штурму.

Я находился подле него. Здесь, на учениях, он все изображал сам: показывал, как спутывать ноги внизу и как колоть турка в живот. Хоть и был немного тучноватым для своего возраста, он, тем не менее, старался показать себя прытким, как и Суворов. Не всегда выходило, но было забавно смотреть на его усердия. Потом я перед сном наливал ему таз горячей воды, и он парил ноги. Уже тогда они опухали — это я знал из истории. Сам же Суворов по вечерам несколько раз быстро и ловко влезал в темноте по шаткой лестнице на крутой вал. Кричал сверху:

— Ура! За Россию-матушку, братцы! — и колол шпагой чучела, изображавшие турок.

Мне было видно — Суворов в шестьдесят был легче и проворнее, чем Кутузов в сорок пять. Ну, что тут поделаешь… Каждому уготована своя судьба.

Пользуясь краткой передышкой, я подал Суворову бинокль. Окружавшие его генералы с изумлением смотрели, как он приставил к глазам диковинную вещицу. А он, между тем, минуту посушив у костра пропотевший мундир, снова сорвался: пошел ходить от одной группы солдат к другой — проверять отдыхающих.