"Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Чернов Сергей - Страница 1138

А Пьер… он отработал год в Зоне. Убивал, рисковал жизнью каждый день. Заработал четыреста тысяч евро. Ради неё. Против её воли, но ради неё.

И чем она ему отплатит? Будет висеть на шее? Ждать, когда он окончательно сломается от мирной жизни? Или когда рак вернётся и ему придётся снова зарабатывать?

Нет.

Так нельзя.

А теперь ещё и ребёнок.

Оля закрыла глаза, вспомнила. Две недели назад родила. Мальчик. Крошечный, трёхкилограммовый, с тёмными волосами и серыми глазами. Как у Пьера. Роды были тяжёлые — организм ослаблен после лечения. Но справилась. Мальчик здоров, кричит громко, сосёт жадно.

Пьер не знал о беременности. Она скрывала до последнего — носила свободную одежду, избегала объятий, отказывалась от близости под предлогом усталости. Он не настаивал. Видел, что ей тяжело, не давил.

Когда схватки начались, сказала, что едет на плановую проверку в клинику. Уехала на такси, родила в больнице, где лечилась от рака. Врачи знали её, помогли. Ребёнка оставила там, в детском отделении. Няня присматривает. Оплатила на месяц вперёд.

Вернулась в квартиру через три дня. Пьер спросил, как проверка. Она ответила — всё хорошо, ремиссия держится. Он поверил. Или сделал вид, что поверил.

С тех пор мучилась. Каждый день навещала сына в клинике, кормила, качала, плакала. Каждый вечер возвращалась к Пьеру, улыбалась, готовила ужин, ложилась рядом.

И понимала — так дальше нельзя. Пьер разрывается. Она разрывается. Ребёнок растёт без отца. Всё неправильно.

Решение пришло вчера ночью, после их близости. Когда он заснул, обнимая её, а она лежала с открытыми глазами и думала.

Надо уйти. Забрать сына. Освободить Пьера. Дать ему жить так, как может.

Оля умылась холодной водой. Вытерла лицо. Оделась тихо — джинсы, свитер, куртка. Собрала вещи в сумку — одежду, документы, немного денег. Косметику из ванной, книги с полки. Двигалась бесшумно, каждый шаг продуман.

Призрак. Она была призраком, покидающим дом.

Зашла в спальню последний раз. Пьер спал всё так же — на спине, руки вдоль тела. Грудь поднималась ровно. Шрамы на торсе — десятки шрамов. История боли, написанная на коже.

Она подошла, наклонилась, поцеловала его в лоб. Беззвучно, легко. Он не проснулся.

— Прости, — прошептала она неслышно. — Я не могу быть твоей обузой. Не могу держать тебя здесь, в мире, который тебя убивает. Ты спас меня. Теперь я спасаю тебя. Отпускаю. И сына нашего забираю с собой. Он не узнает отца. Но будет жить. Мы оба будем жить. Благодаря тебе.

Выпрямилась. Слёзы потекли сами — горячие, тяжёлые. Оля вытерла их ладонью, но новые шли следом. Плакала беззвучно, плечи дрожали.

— Мы справимся, — прошептала она. — Обещаю. Я сильная. Ты научил меня быть сильной.

Развернулась, вышла из спальни. Закрыла дверь за собой тихо, осторожно.

Прошла на кухню. Села за стол. Достала листок бумаги, ручку. Долго смотрела на пустой лист. Что написать? Как объяснить?

Слов не было. Все слова казались ложными, неправильными, недостаточными.

Написала два слова. Единственные правдивые. Перечеркнула, скомкала, взяла новый лист, написала снова…

Прости.

Больше ничего. Всё остальное он поймёт сам. Или не поймёт. Но это неважно. О ребёнке не написала. Зачем? Это привяжет его, заставит чувствовать вину, обязанность. Пусть думает, что она просто ушла. Освободила его полностью.

Оля положила записку на стол. Придавила солонкой, чтобы не улетела.

Взяла сумку, пошла к двери. Обернулась последний раз. Квартира тихая, пустая, чужая уже. Не было здесь дома. Никогда и не было. Просто иллюзия, попытка, самообман.

Открыла дверь бесшумно. Вышла. Закрыла за собой. Ключи бросила в щель под дверью — пусть остаются.

Спустилась по лестнице тихо, призраком. Вышла на улицу. Рассвет занимался — небо серое, воздух холодный. Дождь кончился, лужи блестели.

Оля поймала такси. Назвала адрес клиники. Водитель молчал всю дорогу — видел, что пассажирка плачет, не лез с разговорами.

Клиника встретила знакомым запахом антисептика и тишиной. Раннее утро, коридоры пустые, только дежурные медсестры на постах.

Оля поднялась на четвёртый этаж, в детское отделение. Зашла в комнату, где жил её сын. Няня сидела в кресле, дремала. Услышала шаги, открыла глаза.

— Ольга? Так рано?

— Забираю его. Сегодня. Сейчас.

Няня кивнула, не удивилась. Видела по лицу — решение окончательное.

— Документы готовы?

— Готовы.

— Тогда подпишите здесь. И здесь.

Оля подписала бумаги. Няня принесла сына — спелёнатый, сонный, тёплый. Положила на руки.

— Здоров, хорошо ест, не капризничает. Спокойный мальчик. Как папа, наверное.

Оля прижала сына к груди, поцеловала в макушку. Пахнет молоком и детским кремом. Живой. Её. Их.

— Спасибо, — сказала она няне. — За всё.

— Не за что. Удачи вам. Растите здорового.

Оля вышла из комнаты. Спустилась по лестнице — лифтом нельзя, ребёнка укачает. Дошла до холла первого этажа.

У выхода стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в строгом костюме-тройке тёмно-синего цвета. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженые. Глаза голубые, холодные. Лицо жёсткое, волевое. Военная выправка.

Виктор Крид. Тот самый, что завербовал Пьера год назад.

Оля узнала его по фотографии — Пьер показывал однажды, когда рассказывал о контракте. Тогда, в начале, когда ещё не закрылся полностью.

Крид увидел её, кивнул. Подошёл.

— Ольга Мельник?

— Да.

— Виктор Крид. Мы не знакомы лично, но я знаю о вас. Как здоровье?

— Ремиссия держится. Спасибо.

Крид посмотрел на ребёнка в её руках. Лицо не изменилось, но глаза стали ещё холоднее.

— Его?

— Да.

— Он знает?

— Нет.

— Планируете сказать?

— Нет.

Крид помолчал. Достал из кармана сигареты, закурил. Выдохнул дым в сторону.

— Правильное решение. Ребёнок привяжет его. Он не готов. Никогда не будет готов. Война забрала его полностью.

— Я знаю.

— Уезжаете?

— Да. В Киев. Сегодня.

Крид кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Протянул.

— Возьмите. Деньги. Пятьдесят тысяч евро. На ребёнка. На жизнь. Вы спасли хорошего солдата, отпустив его. Синдикат ценит это.

Оля взяла конверт одной рукой, прижимая сына другой. Тяжёлый, плотный.

— Это… слишком много.

— Это справедливо. Вы родили и выкормили ребёнка после тяжелейшей болезни. Вы выжили, когда шансов не было. Вы отпустили мужчину, которого любите, ради его блага. Таких женщин мало. Вы заслуживаете помощи.

Оля спрятала конверт в сумку. Слёзы снова потекли, но она улыбалась.

— Спасибо. Позаботьтесь о нём. Пожалуйста.

— Позаботимся. У меня для него работа. Хорошая работа. Опасная, но он любит такую. Он вернётся туда, где его место. Где понимает, зачем живёт.

— Он хороший человек. Под всем этим… он хороший.

— Знаю. Поэтому и держу его. Хороших солдат мало. Я не отпущу его, пока он жив.

Крид затушил сигарету в урне, кивнул на прощание.

— Удачи, Ольга Мельник. Растите сына здоровым. И не вините себя. Вы сделали правильно.

Развернулся, пошёл к выходу. Высокий, прямой, уверенный. Исчез за дверью, растворился в утреннем Берлине.

Оля стояла, качая сына. Тот проснулся, открыл глаза — серые, как у отца. Посмотрел на мать, не заплакал. Спокойный.

— Пойдём, малыш, — прошептала она. — Домой. В Киев. К новой жизни.

Вышла из клиники. Поймала такси, назвала адрес аэропорта. Водитель помог усадить ребёнка — принёс из багажника детское кресло, закрепил.

Такси ехало через просыпающийся город. Берлин за окном — красивый, чистый, чужой. Где-то там, в одной из квартир, спит Пьер. Её Пьер. Последний раз её.

Сын заснул в кресле, посапывая тихо. Оля смотрела на него, гладила по головке.

— Твой папа герой, малыш, — прошептала она. — Настоящий герой. Он спас нас. Дал нам шанс жить. Но сам жить не может. Война забрала его навсегда. Мы не удержим его. Никто не удержит. Поэтому я отпускаю. Отпускаю, чтобы он не страдал.