Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 45

За пару недель службы с Даней не успело случиться ничего серьезного. Ушибы и соцветия кровоподтеков по всему телу, но ни переломов, ни сотрясения мозга.

Саву с Даней почти ничего напрямую не связывало. Тот был совершеннолетний, с квартирой, с какими-никакими деньгами, поэтому вскоре после возвращения Дани из армии Сава уехал в Хунково. Оставив парню свой номер, чтобы тот мог обращаться по любому вопросу.

После смерти матери Даня стал любить ее намного сильнее. И никогда не простит себе того, что впустил Лебедянского в их жизнь.

А сейчас он просто готовился жить дальше.

О том, что побледневшего, лепечущего Буриди увезли с работы на скорой, Алла не знала. Она пыталась читать книгу, включала сериал, лежала в ванне, но любой попытке расслабиться мешала непроходящая дрожь. Периодически Алла смотрела из окна, не уехали ли помощники мужа. Но те, похоже, должны были дежурить у дома до самых родов.

На следующий день Буриди тоже не явился. Алле было бы все равно, если бы он не обещал привезти продукты и лекарства. Ей выходить запрещалось, мужики из машины под окнами явно не горели желанием метнуться до супермаркета с аптекой. Она даже не могла вызвать курьера, поскольку Буриди забрал у нее деньги и карту. Меж тем в холодильнике оставались только копченая колбаса и соленья.

Алла позвонила Буриди — тишина, разрезанная гудками. Позвонила Соловцову — тот что-то пробулькал о реанимации, тяжелом состоянии и «неизвестно, выживет ли».

Не выпуская телефон, Алла дошла до окна и увидела пустой двор. Ее нисколько не удивили ни слова Соловцова, ни отъезд надсмотрщиков, которые срочно отправились в институт разбираться с черными документами — на случай если во время отсутствия Буриди кого-то поставят его замещать. Алла вызвала такси до подруги. Спрятанный мужем паспорт искать не стала, боясь упустить возможность сбежать.

Гера с Майей ощущали не только зыбкость, но и нереальность происходящего.

Майя удивилась новостям о Лебедянском (пожилой кислогорский профессор зарезал мать своего ученика, в которую был влюблен!), но не сильно. Она разглядела в нем червоточину, дверь в бездну еще при встрече, потому и просила Геру вернуться в отель, возвратиться в Петербург поскорей.

Геру накрывало приливами ужаса и печали — что же могло произойти с таким тихим человеком? С таким приличным. С примером для подражания. С наставником и учителем.

От наставника и учителя, кстати, уже несколько недель как на электронной почте лежала рукопись с обещанными комментариями и правками. Лебедянский прислал ее за день до всего этого, чему Гера боялся давать наименование. Заваленный работой, он не успел ознакомиться с текстом, а теперь не решался даже наводить курсор на письмо.

Редактор вначале отказался указывать Лебедянского как рецензента и помещать его блерб на обложку, сочтя это репутационным самоубийством.

Однако вскоре после ареста Лебедянский стал невероятно популярен. Некоторые из тьмы его бывших студентов, ставшие успешными и известными предпринимателями, блогерами и журналистами, вспомнили и признались массам, что учились у него. Пара бывших клиентов Марины опознали ее по фото в СМИ и анонимно рассказали о ее прошлом. Руководству Кислогорского государственного университета пришлось публично отречься от профессора, несколько раз напомнив, что он давно уже не работает преподавателем и вообще всегда был странным, нелюдимым, непохожим на остальных преподавателей университета, — что еще больше подогрело интерес.

Программы Лебедянского наконец-то стали популярны. Их крутили на повторе — урезанные и полные версии, с комментариями других экспертов и без них, а капелла. Через назначенного адвоката начальники радиостанции спрашивали, не мог бы Лебедянский вести лекции из тюрьмы — ну или хотя бы писать тексты, а зачитает их кто-то другой, но слово в слово, и гонорар пересмотрим в вашу пользу. И тогда редактор Геры передумал — согласился учесть правки Лебедянского, поставить его на обложку как научного редактора и выпустить книгу раньше.

Гера открыл файл и сначала просто смотрел на строчки, пытаясь уловить смысл своей же книги, зацепиться за какое-нибудь слово, чтобы начать читать. В документе не было ни примечаний, ни правок, ни советов, ни рецензии. Ни рукописи.

Точнее, рукопись-то была — но не Герина. Хотя файл назывался правильно.

Сначала он листал туда-сюда, перепрыгивал со страницы на страницу, думая, что это объемная цитата или затянувшееся вступительное слово. Пера начал читать вдумчиво, переваливая слог за слогом, как сугроб за сугробом. Читал о том, как какой-то самурай Сэругэи Рэбэдянсукии сражается с демонами и духами, дабы заслужить уважение и прощение богов за то, что не уберег врученную ему сельчанку, и добиться расположения прекрасной дочери императора. Написано было закручено, сложно, с обилием цветастых прилагательных, прообраз главного героя был очевиден.

— Что за бред… Что за х… — тихо повторял Гера.

На его бубнеж пришла родившая месяц назад Майя. Долго смотрела в монитор из-за плеча мужа, а потом удалилась в спальню, ничего не сказав, даже не выдохнув и не цокнув. На то и была психологом: чтобы вовремя все понимать и ничему не удивляться.

— Так я не понял, мы не можем указать его рецензентом? — переспрашивал редактор. — Его имя ни на обложку не вынести, ни в аннотацию?

— Ну, нет, видите… Тут очень странная история, но в целом нет, он не прислал ничего… подходящего. Вообще ничего.

Редактор кинул трубку не попрощавшись, а Гера выключил компьютер, не сохраняя файл.

После расследования, суда и вынесения приговора Лебедянский покинул следственный изолятор и ожидаемо оказался в колонии. Без надежды выйти из нее живым, учитывая срок и состояние здоровья.

С безумного старикашки было нечего взять, поэтому на зоне его быстро оставили в покое. Слишком он был странный — тихий, отрешенный, со взглядом голодного зверька. Еле передвигался, обнимая заживающий живот, ни к кому не лез, ни с кем не говорил, только смотрел исподлобья и прятал взгляд, когда его замечали. Что делать с неожиданно свалившейся популярностью — не понимал.

Так было, пока в эту колонию не перевели Руса, сидевшего за разбой и убийство. Увидев Лебедянского, он решил с ним разобраться. Вскоре подвернулся случай: экс-профессор задержался в душевой, когда остальные ушли. Пытался себя намылить негнущимися руками. Рус остался тоже.

— Никто не может трогать моих девочек, — сказал он, подойдя к Лебедянскому сзади. И так крепко приложил его голову к заплесневевшей стене, что Лебедянский вырубился сразу и умер не приходя в сознание. — Никто, — бросил Рус через плечо, уже выходя из душевой.

Спустя какое-то — здесь почти не исчисляемое — время после переселения Марине повстречалась женщина, при жизни с нею не знакомая, но многим связанная. Марина мгновенно ее узнала.

И подошла к ней в страхе.

— Я давно уже поняла, что дело не в тебе, — безэмоционально отозвалась Варвара. — Так что без обид.

Марина с подозрением кивнула, озираясь на выцветших тонов мир.

— Как тебя лучше называть? Марина? Лариса?

Лара-Марина долго думала, что ответить.

— Как хочешь, — сказала она.

Варвара уже долго ходила одна, без Нины, по-прежнему тихая, но внутри злая — кайенский перец на дне стакана с водой.

— Пойдешь со мной? Я тебе все расскажу, я давно тут.

Лара-Марина снова поозиралась на еще непонятный ей мир и решила, что помощь не помешает.

— Поможешь мне с одним делом, — добавила Варвара.

— Куда мы?

— У меня был сын. Ты же знаешь?

Лара-Марина кивнула.

— Я долго ходила, слушала, смотрела. Все узнала… Но не могла решиться. А мы вдвоем — две призрачки — быстрее управимся. Навестим одного мужчину. Если бы не он, мой сын, Марк, сейчас был бы его возраста. Ну что, пошли? У тебя же остался кто-то? Сын? Можем заглянуть проведать.