Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 38

— На историка. Профиль вообще еще не выбирал, но на что-то историческое точно. Меня в последнее время все это интересует очень.

— Да, я на радио же подрабатываю. Так, по полдня, как бы стажировка, но все-таки платят. Мы там с одним о-очень интересным профессором передачу ведем… Крутой мужик.

— Обществознание, да. Ну и русский — понятно.

— Да вообще я не планировал переезжать… но сейчас не знаю. Наверное, подам документы везде. Не знаю, может быть, даже в Кислогорске и подавать не буду, только в Москву и Петербург.

Каждый вечер они намекали — очень даже непрозрачно — на то, что ему пора валить. Мальчику и восемнадцати нет, а живет не дома. Просили номер мамы: «Давай я позвоню, успокою, что все у нас тут хорошо? Будет, наверное, лучше, если взрослые договорятся. Пока у вас там ремонт или что…» — но Даня отмазывался. Он сказал, что у них в квартире меняют трубы, обдирают стены, вздымают полы — пыль, грязь, вонь, а у него аллергия и астма, к тому же воды нет и пока не предвидится; мама живет у дальней родственницы, но его там никак не разместить, не сложив пополам и пополам еще раз. Витины родители, наблюдая за странным, скрытным поведением Дани, конечно, не поверили, но спасибо хоть, что сделали вид. Правда, мать Вити тайком минимум дважды в день тревожно листала новости, боясь увидеть объявление о розыске подростка, который кого-то ограбил или убил.

Даня несознательно, неконтролируемо представлял мать во всех порнороликах, которые помнил (ему было семнадцать, поэтому помнил он их много), но ролики в голове не ставились на паузу, а вкладки не закрывались.

Сава рассказал ему обычную, ничем не примечательную историю про обычных, ничем не примечательных людей, которым разве что хватило смелости сбежать, но жить навыков не хватило. Переехали, кантовались, работали, встречались. Потом — размолвка. Не в смысле, что были помолвлены, просто размолвка. Поссорились и разошлись. И было понятно, что это правильно. Это случилось за полтора года до твоего рождения, понимаешь, я никак не могу быть твоим отцом… А, ты и не думал. Нет-нет, не смотри так, я просто решил, что раз вы… раз ты… то думаешь, что я. В общем, в любом случае это не я. Я даже не знал, что Лара беременна была, мы и не виделись больше никогда, я поступил в пед, потом сюда вернулся. Как видишь. Ух ты. Серьезно? Интересно, нет, так-то она Лариса, не Марина никакая. Не знаю, нет. Да спрашивай, конечно, но в общем-то это все, что знаю. Ох… Ну она всегда была интересной. Умной, умела добиваться своего. И вот, смотри, сына толкового вырастила. Тоже смышленого.

Все это Никитыч говорил с мучительной улыбкой. Ни о каких признаниях, ни о чем таком он Дане не рассказывал. Кошка скребет себе на хребёт, любила повторять его училка в сельской школе (отворачиваясь, от обиды на учеников сжав большие желтые зубы и стуча мелком по гулкой коричневой доске), — но не ему раскрывать тайны о том, что и с кем произошло. Пусть найдут другого палача, разрушителя сказок. А раскрыл все Костян — обидно ему стало за друга. Когда они уже уходили. Даня в одном ботинке побежал обратно в кухню, к постаменту на колесах. Сава нехотя подтвердил.

Даня понимал, что не сможет жить у Вити долго (жить долго ему сейчас в принципе не хотелось). Его родители его еще терпели, но вообще второго сына они не заказывали — от одного-то руки тряслись и сердце гремело, как град по отходящей черепице. Но Даня пока жил.

Когда Варвара поняла, что Буриди она не нужна даже для главного хобби — измывательства, — в ней рухнул противовес. С груди — куда-то вниз, через таз, сквозь седалищные бугры — под землю, исчезнув в магме. И стало легко, как никогда, — и как никогда не хотелось.

После половины литра ее начало тошнить. После целого литра — закружилась голова, тело налилось слабостью, затахикардило под грудиной, похолодели руки, мурашки уступили место судорогам. После полутора литров Варвара стала зевать, будто не спала месяц, кожа стала того же спокойного синеватого оттенка, который теперь застилал ей глаза. Побежал холодный липкий пот, но она этого уже не почувствовала. Мелькнула мысль, что нужно встать, что-то сделать, все исправить, что неправильно это все, но встать она уже не могла, и исправить ничего уже было нельзя. После второго литра она полностью отключилась. Последнее, что она запомнила, — далекое цоканье когтей по старой плитке и пробившееся через закрытые веки серое платье.

Да, оплатив номер на пару дней вперед, чтобы не нашли сразу (все-таки неловко, даже неприлично как-то), она села в потертое кресло, держа кружку крепкого, с запахом горелой проводки кофе. Смотрела, как счастливый резвый таракан туда-сюда пересекает рельефную, словно объемная, с хребтами и расщелинами карта, стену. Когда он скрылся за плинтусом, Варвара кивнула ему на прощание, последний раз хлебнула, разделась, набрала ванну, легла и вскрыла вены.

Вот после всего этого (и еще многих лет скитаний) Варвара встретила Нину. Хотя вернее сказать — та встретила ее.

Буриди вызывал и навещал Лару (потом — Марину) так же долго — до самого сейчас. Сначала просто, потом — втайне от второй жены, Аллы. Хотя «втайне» — не самое удачное слово. Будто бы что-то приходится скрывать, тщательно охранять. А Буриди вообще-то считал, что его жену — любую гипотетическую и конкретно эту — не касаются его дела.

Буриди и Марина почти стали добрыми приятелями. И, возможно, стали бы, если бы Буриди умел безвозмездно приятельствовать. Если бы Марина не жила с сыном в квартире его родителей. Если бы во всех его словах не зудел подтекст, иногда вырываясь и во плоти: «ты будешь мне должна еще очень, очень долго, дорогая»; «я лучше, чем банк, — беру не деньгами, не обираю тебя»; «не забывай, с кем имеешь дело — это тебе не просто трахаться, сыну твоему расскажу и полгорода приведу, они тоже расскажут, бежать не вздумай, из-под земли найду и в землю же закопаю».

Незадолго до того, как Даня вместе с Витей сел в электричку, что-то узнал и сразу же забыл (а зря, зря) про убийства кислогорских мужчин и доехал до Хунково, — Буриди уже заподозрил в новой жене дефект и стал прикидывать, как сдать ее по гарантии. Но тут обоим повезло: Алла забеременела. Мальчик. Разумеется. По-другому для Буриди и быть не могло, если и приснилось бы, так только в каком-то дальнем, запрятанном в других снах кошмаре.

Кому бы рассказать это странное и непонятное, но действительно — они будто бы стали счастливы.

Буриди был рад. Смотрел на еще плоский живот Аллы, проходился по нему рентгеном, гладил узкое, угловато очерченное лицо своего инкубатора. Не ошибся он. Не зря собирал силы. Теперь все получится. Теперь все будет как надо. Не убоится никакой фигни и вырастит из сына настоящего человека. Как он сам. По своему внушительному образу и подобию.

И Алла подозревала, что счастлива, — когда как не сейчас быть счастливой и заводить ребенка. Тянуть уже некуда. Да и Буриди теперь был заарканен.

На волне радости от беременности жены Буриди принял важное решение — расстаться, завязать с Мариной. Решение, из-за которого снова поломались и перемешались сюжетные ветви. Потому что нельзя, невозможно просто так навсегда расстаться с женщиной, с которой провел столько лет, пусть и относился к ней исключительно потребительски.

В то же время важное решение приняла и Марина. Решила, что восемнадцать лет — достаточная плата.

Сава редко ездил в город. Для подобного у него были Костян и на удивление толковый деревенский мужичок, работавший еще с его отцом, Никитычем-первым. Загружаться в автомобиль, зависеть от кого-то, ждать, пока уберут и достанут кресло. Водить самому — еще хуже, эти дополнительные рычажки, джойстики, кричаще-желтая наклейка с силуэтом инвалида-колясочника. Сава был колясочником — но не был инвалидом. И после всего этого ужаса дороги еще и решать рабочие дела?

Но вот он поехал. Отчего бы и нет, если город напоминает о себе, зовет. Поехал, чтобы проконтролировать поставки меда в местную сеть магазинчиков. В городе была едва ли не единственная нормальная гостиница в городе — с плавными, без выбоин пандусами, человечным персоналом, широкими коридорами и просторными номерами, где можно было развернуться коляске.