Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 27

Лебедянский молча смотрел в окно.

— На прошлой неделе общались с редактором. Издательство наше, питерское, небольшое, но хорошее. Редактор доволен всем, что получается, и… Я хотел спросить, вы не прочитаете? Я почти закончил. Я буду очень рад, если вы будете моим рецензентом…

К этому моменту Майя, которая уже решила, что больше никогда не позвонит ни на «ХопХэй. фм», ни вообще на какое-либо радио, отправила мужу несколько сообщений о том, что не стоит связываться с этим маньяком, он не в себе, ему вообще это не надо, найдешь другого, Гера, мать твою, Гера, взгляни на свой телефон, зачем ты его вообще носишь, если ни хрена не слышишь, Гера, я сейчас выпрыгну из машины!

Но — бесшумный режим, надежда голодной кошки в Гериных глазах, и вот Лебедянский уже разродился согласным бурканьем, только чтобы от него отстали.

Оставалось дотерпеть пару минут, он уже узнавал свой район, прикрытый щедрым слоем желтого от фонарей снега. Как у разрываемого диареей, который наконец-то нашел туалет, прежде тоскливый взгляд Лебедянского налился животной яростью. Профессор почувствовал свое место силы, свою берлогу, где сможет предаться дзену и зализать свежие раны.

— Вам же, наверное, на бумаге удобнее, — размышлял Гера, то поворачиваясь к Лебедянскому, то отворачиваясь от него. — Я смогу прислать бандеролью или заказным… Или по интернету тоже можно? Так быстрее…

— Угу-у-у! — провыл Лебедянский, чуя из приоткрытого окна канализационную вонь своего квартала, родного болота.

От этого воя таксист чуть не врезался в столб.

Когда остановились, Лебедянский выкашлял неразборчивое прощание и выскочил из машины, как зверь из ковчега, причалившего к суше спустя восемь месяцев скитаний. Только фонари выхватывали болтающийся, мертвым хорьком повисший трусливый хвост.

— Думаешь, действительно прочитает? — смотрел Гера вслед Лебедянскому. — И даст рецензию?

— Не. Дай. Бог. — Майя сняла сумку с коленей и поставила рядом, прижала руку к ноющему уже в течение часа животу. — Поехали? Я спать хочу, если честно, давай завтра погуляем? Сегодня не в силах.

И поехали.

А Гера смотрел на ядовитый кислогорский снег на асфальте и с грустью думал, что Лебедянский изменился. Никогда не был сильно приветливым, но сегодня… Н-да.

А ведь у Лебедянского были на Геру большие надежды. Как на ученого — с первых лекций, когда тот рассеивал мерзлый сон утренних пар своими вопросами, с первых абзацев уверенных, хлестких, неожиданно неробких курсовых. Надежды как на преподавателя — когда аспирант Гера начал вести пары, цепляя студентов бойкой речью и нехрестоматийными примерами. А когда Гера переехал в Петербург, Лебедянский просто надеялся, что где-то там, у холодных вод, каменных берегов, которых Лебедянский никогда не видел, все у него будет хорошо.

Но не настолько же! Не настолько же хорошо, что прямо неприлично — что прямо больно. Носятся со своим пошлым, бесстыдным счастьем, тычут им в лицо.

С этой своей Майей. Бездушной профурсеткой.

Лебедянский бежал домой отплевываясь, стараясь выхаркать жиденькое предательство.

Нина гортанно хохотнула, как только он запер дверь. Не приходила неделями, а тут зашла вечером и из окна увидела, как Лебедянский выбирается из такси и, не отвечая на прощание Геры, со слезами на глазах бежит домой. И эта смешная злоба — насупившиеся еловые ветки бровей, сжатые в тонкую молнию губы. Отрада для Нины.

Так и хохотала наигранно, пока Лебедянский брел мимо нее в спальню. Проходя, он отмахнулся от нее — настолько безучастно и даже с раздражением, что Нина от неожиданности закрыла рот, стукнув зубами. Как собака, на чей заливистый вой не обратили внимания. Она с удивлением прошла по темной зимней квартире и остановилась у кровати. Муж лежал, будто спал или от потрясения умер. Но Нина знала — не спал, не умер. Лебедянский очень, очень медленно дышал, а в голове у него перестукивались редкие жалобные мысли. И только время от времени сжимал он одряхлевшую мякоть подушки и подергивался.

Нина постояла еще и немного еще. Решила, что не время для шуток — и вообще для слов. Подошла ближе, услышала ненавистное родное сопение. Хотела приобнять, уже раззявила свои полные, батончатые руки.

Но как обнять, что обнять — она дух, призрак, развоплощенная женщина, отмененная плоть, а нет ручек — нет и конфеток. К чему ни прикоснется — сделает гнилью, на что ни сядет — обрушит. Вот ходят они, отмененные плоти, по миру, и мир рушится и гниет. Не до объятий.

Только провела дырявой, как пиратский флаг, шалью по рукам Лебедянского. Тот встрепенулся, но глаза не открыл — и скоро заснул.

Справится, поняла Нина. И пусть. И хорошо.

Он проспал весь следующий день, неделю почти не вставал и чуть не пропустил эфир. Но заготовленная лекция про самые забавные катастрофы в духе Пивного потопа, отнявшего жизни девяти человек, вернула Лебедянского в обычное рабоче-пенсионное русло. В этот раз Майя не позвонила, и Лебедянский был этому рад. Впрочем, не слишком.

И тогда Нина махнула шалью, как Бэтмен плащом, и исчезла из спальни, из квартиры, из дома. Взяла под руку новую подругу, нервную, совсем прозрачную, какой была еще при жизни. И пошла. И к Лебедянскому больше не приходила — только к могиле, уже потом.

А Гера с Майей разбирали неглубокий, недолгий чемодан, расправляли по-отельному приторно гладкую накрахмаленную постель.

В мыслях Геры весь вечер носились смазанные картинки.

Аспирантура, защита диссертации про обращение с евреями в Третьем рейхе, научник — Лебедянский, преподавание в родном институте, публикации, поездки на конференции, симпозиумы, круглые столы и форумы, Москва, Одесса, Гамбург, Ереван, Петербург.

Знакомство с Майей — милой девушкой-психологом, не вставляющей при этом между собой и Лерой анализа с «гештальтами», «аддикцией» и прочими «детерминациями» (хотя о том, что в Лебедянском он видит отца, Майя как-то обмолвилась).

Переезд в Петербург, расщепление мифа о сумрачном северном холоде (был август, солнце шпарило, как поднесенная к телу горелка, пот бежал быстрее грязной, коричневатой Невы, бурлящей, как Субботняя Вода, из-за экскурсионных катеров), переписка с Лебедянским по почте, работа в СПбГУ.

Начало совместной жизни, знакомство с Майиными родителями, перепалки с Майиными родителями, война за право быть мужем наследницы обеспеченной четы, переписка с Лебедянским по электронной почте, свадьба, безнадежность с Майиными родителями, война за квартиру и журнальные столики, письма Лебедянскому без ответа.

Карьерные прыжки, авторские курсы и вебинары, пара прилетов в Кислогорск с попытками найти Лебедянского, Майя — большая любовь, пара прилетов в Кислогорск без попыток его найти, Майя — опора, незапланированно-запланированная беременность, уверенная поступь по тихому, прочному счастью.

Случайная волна, случайный эфир, знакомый голос, знакомая тема, журналы, звонки, подсказки, снова — после долгого перерыва — прилет в Кислогорск с попыткой найти Лебедянского, в этот раз успешной. Или не вполне.

Череда картинок явно показала Гере, что он вырос из своего наставника и наставник стал ему мал. Не только в родном городке, но и в темнице Лебедянсковых заморочек теперь было невыносимо тесно.

И все же просто отпустить его Гера был не готов. И от этого саднило вдвойне.

И все же неприлично счастливые для этого города Гера с Майей ложились спать. Чтобы завтра улететь в Петербург по только что купленным билетам, пока ничьи загребущие лапы не испортили их счастья.

От вопросов Нины оставалось только закатывать глаза. Это ж надо было такой уродиться. Она как заноза, которую нельзя вытащить.

— Так-то, конечно, неплохо тут, — с видом эксперта оценивала она этот слой мира. — И вообще мне грех жаловаться, могу и мужа навестить, и на разные города посмотреть. Но че-то я подустала, если честно. Долго мне еще тут? Видишь же, куда ни пойду, все дохнет.