Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2 - Вяземский Юрий - Страница 8

(8) У двери в пиршественный зал поставили парадно одетых Дрого и Хуго. Проходя в двери, Карл оказался ближе к Хуго, а Людовик – к Дрого. Ингвар в наряде пажа шел за коронованными. И ему как будто вдруг кто-то шепнул на ухо: он будет хоронить его, брат брата. Шепот был настолько четкий и явственный, что Ингвар обернулся. Но никому из шедших за ним этот голос не мог принадлежать. Да и слова были произнесены на славянском языке…

3 (1) Людовик еще целый месяц оставался в Ахене. Отец и сын ежедневно вместе молились; вместе трапезничали без всяких излишеств; призвав на подмогу Теодульфа и двух знатоков греческих и сирийских писаний исправляли некоторые книги и в том числе начали исправлять Евангелия о Христе.

(2) В середине ноября, почтив сына богатыми и многочисленными дарами, Карл отпустил его в Аквитанию, его королевство. При расставании, как нам сообщает Теган, «они обнялись и поцеловались и, радуясь взаимной любви, начали плакать». Ингвар при этом прощании не присутствовал, но Хуго потом утверждал, что плакал один только Карл; он чем дальше, тем слезливее становился.

Кстати сказать, как только в Ахен приехал Людовик, Карл перестал обращать внимание на Ингвара, ну, разве что изредка удивленно или насмешливо на него глянет, дескать, а это что за явление. Он и после отъезда сына с Ингваром не заговаривал.

(3) Зато женщинам не давал проходу. Аделинда и Регина сменяли друг друга в его опочивальне, иногда в один и тот же день. Не пропускал он и молодых смазливых служанок; и если не делил с ними ложе, то редко проходил мимо них без какой-нибудь бесстыдной выходки. Однажды после вечернего застолья он был в таком игривом настроении, что стал в темноте распутно заигрывать с Теодорадой, а когда разглядел, что это его собственная дочь, ничуть не смутился и радостно хохотал.

О проделках старого императора шептался весь двор, особенно женщины, некоторые с восхищением, некоторые с насмешкой и очень немногие с осуждением, как, например, Берта.

Карлу было семьдесят лет от роду, а кое-кто утверждает, что семьдесят два; сам он по-разному определял свой возраст.

(4) В конце декабря Карл наконец вспомнил об Ингваре. Он стал собираться на охоту и велел «мальчику для удачи» тоже готовиться к отъезду в Арденны.

Однако охота не состоялась. После бани Карл подхватил лихорадку и слег в постель.

Он вызвал к себе Ингвара и стал… благодарить его за свое спасение! Длинные и витиеватые его излияния коротко можно представить таким образом: Ингвар всегда приносил удачу своему повелителю (тут шел длинный перечень примеров) и в этот раз он ему также удачу принес – проклятая лихорадка настигла Карла дома перед отъездом, а не после него – в диких зимних горах (шло красноречивое описание тяжких охотничьих условий), где ему, пожилому человеку, было бы куда труднее поправить свое здоровье.

Ингвара не удивили подобные рассуждения.

(5) Не удивил его и другой разговор с императором. Через несколько дней, продолжая недужить, Карл снова вызвал подростка к себе в опочивальню и принялся рассказывать ему… о своих женах! Он так долго и подробно о них вспоминал и рассказывал, что проголодался и велел подать себе и своему слушателю обед; Ингвару и вино было предложено, но тот отказался.

Основным посылом этого рассказа была мысль о том, что он, Карл, просто не мог жить без женщин, и что именно женщины сделали из него Карла Великого, как его теперь некоторые называют. Первая его жена, Химильтруда, стройная, нежная, целомудренная, превратила его из робкого юноши в уверенного молодого человека. Но, увы, ему пришлось расстаться с любимой женщиной, потому что надо было жениться на нелюбимой Дезире, дочери Ломбардского короля, чтобы брату, Карломану, не достался в придачу к Бургундии еще и лучший кусок Италии. Хоть и нелюбимая, она тем не менее подарила ему королевство. Однако, когда Карломан умер, Карл тут же развелся с постылой уродиной и женился на любимой красавице по имени Хильдегарда. Она была прелестна, как никакая франкская женщина – такие слова Карл велел потом написать на ее надгробии. Она вдохнула в него бесстрашие и целеустремленность. Именно с ней он отправился в свой первый поход на упрямых саксонцев. Она всегда была рядом, в походах и разъездах. Она подарила Карлу четырех сыновей и пятерых дочерей. Когда на одиннадцатом году замужества она умерла, не выдержав тягот походной жизни, все королевство ее оплакивало. И он, Карл, говорил и не устает повторять, что эта прекрасная женщина сделала из простого правителя франков императора Запада, хотя она умерла задолго до того, как в Риме его венчали императорской короной.

О четвертой жене, Фастарде, Карл говорил сердито и противоречиво: любимая, мол, но жестокая, страстная, но подозрительная, умная, но часто безумная; из-за нее, дескать, Карл допустил много ошибок, вызвал недовольство при дворе и два опасных заговора. Но именно она, Фастарда, научила его разбираться в женщинах и понимать, какую великую опасность они могут представлять для правителя, каким бы великим блаженством они его не одаривали. Расставшись с Фастардой, он в пятьдесят лет обрел вторую молодость и с ласковыми и покорными женщинами уверенно двинулся к императорскому трону.

О Лютгарде и многих других своих возлюбленных он говорил умиротворенно и благодарно. И несколько раз повторил, что всем им обязан и всем изъявлял свою благодарность. Однако, увы, законными женами не мог их сделать из опасения, что в них «может вселиться безумие Фастарды».

Ингвара не удивляло, что император Запада, Карл Великий, всё это рассказывает ему, двенадцатилетнему ободритскому заложнику: он чувствовал, что Карлу захотелось вспомнить и поговорить о своих женах и что ему это легче всего сделать в присутствии такого слушателя, на которого он и не смотрит, о присутствии которого часто забывает, погружаясь в воспоминания, в прошедшую жизнь, в прошлые радости и печали.

Другое удивляло Ингвара. Он чувствовал, что эта беседа, которую и беседой не назовешь – последняя между ним и его благодетелем Карлом. И чем дальше, тем меньше он понимал, откуда это странное чувство: не было никаких видений, никто не шептал ему на ухо – была лишь уверенность в том, что больше они не встретятся наедине, и эта уверенность росла и крепла.

(6) Это была последняя трапеза императора. Потому как через несколько дней лихорадка усилилась, и Карл, как он всегда делал при лихорадке, решил воздержаться от пищи, полагая, что воздержание сможет если не прогнать болезнь, то, по крайней мере, ослабить ее. Но тут к лихорадке присоединилась боль в боку, которую призванный греческий доктор назвал плевритом. Карл все еще продолжал воздерживаться от еды, подкрепляя тело лишь редким питьем.

На седьмой день, после того как он слег в постель, когда боли сделались невыносимыми, Карл потребовал то, что христиане называют святым причастием. Теган утверждает, что императора причащал телом и кровью Христа Хильдебольд. Тот же Теган в своем сочинении, которое спустя много лет ему велел составить Людовик Благочестивый, описывает, как, дескать, на следующее утро, на рассвете, Карл поднял правую руку и так сильно, как только мог, покрыл крестным знамением чело, грудь и все тело. Потом сложил на груди руки, закрыл глаза и едва слышно запел: «В руки твои, Господи, предаю дух мой».

Он все это сочинил, Людовиков биограф!

Начать с того, что Хильдебольд, узнав о болезни императора, выехал из Колони, но не успел застать Карла в живых. Короля исповедовал и причащал Теодульф, пьяный от горя и от вина. Далее, Теган при кончине Карла не присутствовал, а те, которые были у его одра, ни о каком его пении не свидетельствовали, согласно указывая на то, что в последнее мгновение Карл протянул руку к стоявшим, и эту руку схватил и стал покрывать поцелуями Хуго, его незаконный; – он стал последним, которого коснулся великий Карл.

Наконец, Карл умер не на следующее утро на рассвете, а в три часа пополудни, на седьмой день своей болезни, в пятый день перед февральскими календами, или 28 января по христианскому счету.