Кайрос - Эрпенбек Дженни - Страница 8

Думаешь, тебе дадут разрешение?

Понятия не имею, говорит Катарина, это я узнаю, только когда вернусь в Берлин. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля, слышит она голос Ханса.

Я и правда не могу поверить, что они отпустят на Запад девятнадцатилетнюю девицу, говорит Кристина.

Ну, посмотрим, говорит Катарина. Если мне разрешат съездить в Кёльн, то придется еще раз с ним расстаться, думает она.

Может быть, там все как здесь, говорит Катарина.

Может быть, соглашается Кристина.

В Венгрии каждому позволено открывать частное предприятие. Поэтому даже на задних дворах полным-полно лавочек, где продается одежда и аксессуары, которые дома, в Берлине, днем с огнем не сыскать. Например, широкие пояса. Рубашка бирюзового цвета. Платье с глубоким-преглубоким вырезом сзади. Если у тебя вот тут соскользнет лямка, останешься с голой грудью, говорит Кристина. Катарина покупает его, чтобы надеть на свидание с возлюбленным, но этого не говорит, а говорит только: Да ничего, что-нибудь придумаю. Могучий Дунай разделяет части города Буду и Пешт, но что, если Ханс за эту неделю передумает и решит с ней расстаться?

Агнес спрашивает вечером: где вы были, что посмотрели? И Кристина рассказывает. А Катарина тем временем ложится отдохнуть, она устала. Она уже забыла, как называются все эти улицы и площади, где она побывала с подругой.

Рано или поздно неделя заканчивается и в Будапеште.

Накануне отъезда домой Катарина покупает на большом крытом рынке овощи, каких никогда не видела ни в одном берлинском магазине, – padlizsánok, «падлижанок»; это баклажаны. Она приготовит их Хансу, как показала Агнес: нарежет кружочками, обваляет в сухарях и поджарит в масле. Вначале Катарина считала оставшиеся до встречи с ним дни, потом часы. А теперь, в поезде, время, которое ей предстояло выдержать без него, измерялось минутами.

Сначала Ханс считал дни, потом часы, а теперь, когда она, наверное, уже сидит в поезде, несущем ее обратно, в Берлин, он считает минуты. Однажды ему стало так плохо, что он не выдержал, поехал на Александерплац и заглянул в окно того кафе, где они побывали в первый день. За их столиком никого не было. Он решил, что именно так и должно было быть, но в то же время почему-то загрустил. Неужели он ожидал увидеть там самого себя вместе с ней, как если бы он одновременно сидел внутри и стоял на улице, словно разглядывая собственное изваяние в кабинете восковых фигур? Каждую четверть часа, которую он провел тогда вместе с ней, он вспоминает снова и снова, точно каждая из них – последняя. Что он будет делать, если она к нему не вернется? Как можно скорее уложит в постель другую, и снова превратит это воспоминание, которое с каждым днем, пока ее не было рядом с ним, все более завладевало его мыслями, в пустую, незначительную мелочь. Впрочем, как все сложится, он и сам не знает. Да и не хочет знать.

I/4

О том, что он ждал ее так же, как она его, она узнает уже вечером, сразу после возвращения из Будапешта, у окошка почтамта на улице Тухольского. «Я хочу взять тебя в руки, пишет он, когда ты снова будешь со мной. Ты ведь снова со мной?» Да, она снова с ним, а он снова с ней. Он просит ее позвонить ему на следующее утро, в десять часов, на это время, как он уже знает, приходится ее перерыв. А вот то, что ей для этого нужно будет просить разрешения у герра Штерца, он не знает. Герру Штерцу не понравилось, что недавно ее бывший друг Гернот, которому разрешили выехать из страны, позвонил ей на служебный номер из Вупперталя, чтобы рассказать, какая там канатная дорога. А еще герру Штерцу не нравится, что иногда она со своей подругой Сибиллой опаздывает, возвращаясь с обеда, потому что выпивает бокал джин-тоника в баре на первом этаже в Доме советской науки и культуры. А иногда и два. Герр Штерц, можно мне сегодня позвонить в десять часов? Это очень-очень важно. Ну, если очень важно, тогда звоните. Если герр Штерц на нее донесет, то к бабушке на Запад ее наверняка не выпустят. Можешь прийти ко мне домой в шесть часов вечера? Конечно. На этом телефонный разговор заканчивается. Большое спасибо, герр Штерц. Но имейте в виду, это исключение. Конечно-конечно, я понимаю, говорит она, наливает кипяток из кружки-кипятильника в чашку с пакетиком чая и на протяжении всего завтрака сидит, потягивая мятный чай и никуда не отлучаясь, на своем месте возле герра Штерца, который уже развернул бутерброды. Сахар? Да, спасибо.

Ей нравится вид на пустую приграничную полосу у Стены и стаи птиц, которые осенью учатся летать в небе над невозделанным полем. Вчера у ее мамы был день рождения, и она вместе со своим мужем Ральфом, как и каждый год, устроила праздник. Как и каждый год, Ральф приготовил суп-гуляш, а мама – берлинские котлетки с картофельным салатом. Из примерно пятнадцати гостей больше половины тоже знакомы или даже дружат с Хансом, это она знает с того первого разговора за кофе в кафе. Однако она никогда не сможет упомянуть его имя в этом кругу и никогда не сможет пригласить его на такую вечеринку как своего друга. Отныне они, если можно так выразиться, пребывают на нелегальном положении, в подполье. Но, с другой стороны, зато она теперь избранная, думает она и вспоминает песню пиратки Дженни из «Трехгрошовой оперы». Пластинку с Лоттой Ленья она заиграла чуть ли не до дыр, так часто подпевая ей таким высоким, тоненьким сопрано, что от Ленья ее почти уже нельзя было отличить: «Я стаканы мою вам здесь, господа,/ И я стелю вам потом постели,/ И вы пенни мне даете, – вы в расчете со мной, —/ И, мои лохмотья видя и такой трактир дрянной,/ Как вам знать, кто я на самом деле?»[18] Впервые в жизни ее любит взрослый мужчина. Впервые в жизни случилось так, что с каждой встречей это чувство захватывает ее все более и более. Хотела бы она знать, почему любовь, которую надо от всех скрывать, может сделать тебя еще счастливее, чем та, о которой дозволено говорить. А то, что это действительно так, она вчера среди всех ничего не подозревающих друзей своей мамы ощутила всем телом. Возможно, дело в том, что тайна не растрачивает себя попусту в настоящем, а набирается сил, готовясь к будущему? Или причина в той власти разрушать и уничтожать, которую эта тайна тебе дает? «Я скажу: “Обезглавить всех!”/ Острый меч сверкнет при лунном свете,/ И когда покатится голова, я скажу: “Гопля!”»[19]

Но, прежде чем Катарина успевает додумать эту мысль, из столовой на цокольном этаже возвращается ее коллега Хайке. Эй, ученица, чего сидишь, пялишься в пустоту? Короткий перерыв закончен, и Катарина, стажер-печатник и наборщик, возвращается к работе над макетом «Карманного календаря пожарной команды на 1987 год».

В шесть часов вечера Ханс чуть было не забывает закрыть входную дверь, так торопится он заключить Катарину в объятия. И все-таки по счастливому стечению обстоятельств они опять могут провести вместе целую ночь, и он решает не спешить. Да и она после приветственного поцелуя не снимает серебристую переливающуюся курточку. Он наливает кофе по-турецки, шампанское он поставил охлаждаться уже два часа тому назад. Эти две чашки и два бокала немногим позже стоят у них в изголовье на полке с книгами, когда они ложатся на застланную супружескую постель, которую он называет не супружеской постелью, а широкой кушеткой. Поначалу они только целуются, не более, они пьют шампанское, пьют кофе, обнимаются, она извивается от его прикосновений, но он по-прежнему не снимает с нее серебристой курточки. Он хорошо научился ждать за последнюю неделю. Я едва не умер, пока тебя ждал, говорит он, но под конец даже радовался, что мне так больно. Она привлекает к себе его голову и целует. Вчера утром я заказал в «Шинкельштубе» столик на сегодня, вероятно, чтобы заставить богов вернуть мне тебя.

Плановая экономика – отличная мысль, говорит она и снова целует его.