Директриса поневоле. Спасти академию (СИ) - Вайс Адриана - Страница 63

Я смотрю на них с вызовом.

Мой блеф сработал.

Я загнала их в угол их же собственным оружием – бюрократией.

— Мы непременно все проверим, — вкрадчиво говорит Шлихт, и на его губах снова появляется скользкая улыбочка. — Досконально. Ведь, знаете ли, как бывает… пока устраняешь одни нарушения, совершенно случайно могут появиться другие. Новые.

Меня захлестывает волна праведного гнева. Какой же он мерзавец! Они даже не пытаются скрыть, что будут искать любой, даже самый незначительный повод, чтобы придраться! Они просто меняют правила игры на ходу!

— Это все потому, что я отказалась вам платить? — спрашиваю я в лоб, отбрасывая всякую дипломатию.

Они на мгновение замолкают, удивленные моей прямотой. А потом подает голос третий, молчаливый Кнотт.

— Не только, госпожа ректор, — его голос, низкий и ровный, кажется еще более зловещим, чем крики Грубера. — Безусловно, вопрос денег очень важен. Но гораздо важнее ваша позиция.

Он встает со своего места, приближается к моему столу и я невольно отступаю. От него исходит аура холодной, безжалостной силы.

— Вы позволили себе показать характер, — продолжает он, и каждое его слово – как капля яда. — Вы посмели бросить нам вызов. Поставили себя выше нас. А мы, как я уже говорил вам в нашу первую встречу, такого не прощаем. Так что вы в любом случае об этом очень сильно пожалеете.

Я смотрю на этого напыщенного, жирного Грубера, на скользкого, мерзкого Шлихта, на безжалостного Кнотта и чувствую как меня затапливает презрение.

— Можете стараться сколько угодно, господа, — говорю я, и мой голос звучит так холодно, что, кажется, мог бы заморозить пламя в камине. — Мы готовы к вашей проверке. Я и моя ключница, госпожа Камилла, потратили немало времени на изучение всех нормативных документов Совета. В этой академии, — я обвожу рукой свой сияющий кабинет, — теперь все соответствует не только букве, но и духу закона. Так что, боюсь, придраться вам будет не к чему.

Но, вместо того, чтобы скрежетать зубами от ярости, чтобы прожигать меня ненавистными взглядами, они… просто смеются.

Это сбивает с толку.

— Наивная девочка, — говорит Кнотт, утирая выступившую от смеха слезу. — Ты и правда думаешь, что в нашем арсенале – только список нарушений? У нас есть кое-что поинтереснее. Или, правильнее сказать, кое-кто. Человек, который с удовольствием расскажет Совету о твоем истинном лице.

С этими словами дверь в мой кабинет снова распахивается.

И от вида того человека, который заходит в мой кабинет, я чувствую как задыхаюсь от ярости.

Глава 47.2

На пороге, с видом оскорбленной добродетели и со скромно опущенными глазами, стоит она.

Диарелла.

Ну вот. Я так и знала.

Я нутром чуяла, что эта гадюка не просто так исчезла.

Она готовила удар.

И нанесла его в самый ответственный, в самый уязвимый для меня момент.

Внутри все сжимается от холодной, предсказуемой ярости.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох.

Спокойно, Анна. Не дай им увидеть твой страх. Не дай им насладиться твоим гневом.

Я перевожу взгляд с Диареллы на сияющие самодовольством лица инспекторов и одариваю их своей самой холодной, самой вежливой улыбкой.

— Господа инспекторы, какая удача! Вы нашли моего пропавшего секретаря! — в моем голосе – ни капли эмоций, только лед. — А мы ее тут уже почти месяц разыскиваем. Прогуливает работу, не отвечает на сообщения… я уж было собиралась подавать в розыск.

— Боюсь, вы ошибаетесь, госпожа ректор, — ядовито тянет Шлихт, наслаждаясь моментом. — Госпожа Диарелла не прогуливала. Она, рискуя собственной безопасностью, собирала для нас доказательства вашего… злоупотребления властью.

От этой наглой, беспардонной лжи у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— И мне много чего удалось собрать! — тут же подхватывает Диарелла. Она прикрывает лицо руками, ее плечи театрально содрогаются, а голос дрожит от несуществующих слез, — Эта женщина… она ворвалась ко мне в комнату! Она кричала, унижала меня, угрожала! Хотела меня уволить, растоптать мою репутацию, если я не буду ей подчиняться! Это было ужасно! Я… даже боялась оставаться с ней наедине!

Я смотрю на этот спектакль, и мне так хочется взять со стола свою увесистую папку с отчетами и отходить ею эту гадюку по ее лживому, переигрывающему лицу.

Но я сдерживаюсь.

— Какой трогательный рассказ, госпожа Диарелла, — говорю я, и мой голос сочится сарказмом. — Просто душераздирающий. Вот только он не сработает.

Я поворачиваюсь к инспекторам.

— Во-первых, при нашем разговоре с госпожой Диареллой присутствовали свидетели, которые подтвердят, что я не превышала своих должностных полномочий. Во-вторых, у меня есть целая папка с задокументированными фактами прогулов и неисполнения обязанностей госпожи Диареллы. Но самое главное… — я беру со стола один-единственный лист пергамента. Тот самый донос. — …самое главное – вот это.

Я медленно, с расстановкой, зачитываю вслух информацию о ее маленьком бизнесе с двоюродным братом. О закупке зелий по тройной цене. О закрытой алхимической лаборатории.

Я заканчиваю и в наступившей тишине смотрю на Диареллу.

Ее лицо из скорбно-обиженного превращается в испуганно-разъяренное. Она смотрит на меня, как загнанная в угол крыса.

— Так что, как видите, господа, — я снова улыбаюсь своей самой хищной улыбкой, — госпожа Диарелла никак не может быть вашим свидетелем. Потому что она – главный подозреваемый в деле о финансовых махинациях. И ее «показания» против меня – это не более чем жалкая попытка дискредитировать ректора, который вскрыл ее воровство. Попытка воспрепятствовать правосудию. А это, я уверена, в Магическом Совете очень не любят.

Мои слова падают в звенящую тишину.

Я смотрю на инспекторов и с трудом сдерживаю торжествующую, злорадную улыбку. На их лицах – растерянность, смешанная со злостью. Их план, такой простой и элегантный в своей наглости, только что развалился. Но больше всех меня радует реакция Диареллы, чье лицо сначала белеет, а потом наливается багровой краской.

Впрочем, ее шок длится недолго.

Он сменяется яростью. Чистой, незамутненной, животной яростью загнанного в угол зверя.

— Ложь! — визжит Диарелла, и ее голос срывается на фальцет. — Грязная, отвратительная ложь! Клевета! Откуда ты вообще взяла эту бумажку?!

Я смотрю на ее перекошенное от ярости лицо и чувствую лишь усталость. Этот спектакль начинает меня утомлять.

— Ах, так?! — продолжает вопить она, и в ее глазах загорается безумный, мстительный огонь. — Ты решила играть грязно?! Хорошо! У меня тоже кое-что есть на тебя, святоша ты наша!

Она поворачивается к инспекторам, и ее голос дрожит от плохо скрываемого триумфа.

— У меня есть доказательства, что вы, госпожа «ректор», вместе со своим тупым громилой Громвальдом, похитили, связали и пытали одного из преподавателей! Незаконно удерживали его против воли!

Мир на мгновение перестает существовать. Все звуки пропадают, и я слышу только оглушительный стук собственного сердца.

Финеас. Она определенно говорит про Финеаса. Того диверсанта, который разрушил кристалл.

Формулировки, которые она использовала, – громкие, возмутительные, как и всегда. «Пытали» – это, конечно, перебор. Но… в остальном… в ее словах была чудовищная, извращенная… правда.

Мы действительно удерживали его против воли. И пара синяков от Громвальда у него точно была.

Это плохо. Очень плохо.

Но потом до меня доходит кое-что еще. И от этой мысли у меня кровь стынет в жилах.

Но как?! Откуда она это знает?!

Об этом знали только я, Громвальд, Райнер, Камилла… и Эдгар, которому я все рассказала. И сам Финеас, которого потом заперли под присмотром в отдельной комнате общежития, пока мы разбирались что с ним делать. Ну а потом Эдгар сказал что со всем разберется и Финеаса увезли люди в форме, которые вписали ему порчу государственного имущества в особо крупных размерах.