Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан - Страница 60

— Расслабиться в таком аппарате, — пробормотала Вера, разглядывая шлем с торчащими электродами.

— Альтернатива — идти вслепую, — напомнил Артём. Он сам был бледен, но его голос был твёрд. — Мы должны быть одним механизмом. Иначе шансов нет.

Стас, наблюдавший за подготовкой со стороны, хмуро добавил:

— И ещё. Согласно отчёту по проекту «Сиам», после процедуры возможны... побочные эффекты. Кратковременная синестезия — вы можете ощущать звуки как цвета, например. Или эмоциональные эхо — чувства другого могут всплывать в самые неподходящие моменты. Всё должно пройти через несколько часов. Если, конечно, не провалитесь в полный психоз.

— Обнадёживает, — сухо сказала Вера.

— Это не должно вас обнадёживать. Это должно вас предупредить, — парировал Стас. — Если почувствуете, что теряете границы — сожмите в руке триггер. — Он протянул им по маленькому резиновому шарику с кнопкой. — Это разорвёт цепь. Но если разорвать слишком рано, канал не установится. Если слишком поздно — последствия непредсказуемы. Решайте сами, когда дергать за стоп-кран.

Пришло время. Было уже восемь вечера. До нового года — четыре часа. Вокруг царила лихорадочная деятельность: техники завершали настройку каналов связи с площадью, «МЕЧТАтель» гудел, обрабатывая последние симуляции, Стас отдавал распоряжения тихим, хриплым голосом. А в углу отдела, отгороженный ширмами, стоял аппарат синхронизации.

Артём и Вера заняли кресла. Техники закрепили на их головах тяжёлые, холодные шлемы, опутали запястья и грудные клетки датчиками. Провода свисали, словно щупальца.

— Готовы? — спросил Лёша, его рука лежала на большом рычаге на центральном блоке.

Артём кивнул. Вера закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

— Поехали, — сказала она.

Лёша перевёл рычаг.

Сначала было лишь тихое гудение и лёгкое покалывание в висках. Потом мир поплыл. Звуки отдела — голоса, стук клавиатур, гул «МЕЧТАтеля» — отдалились, стали будто подводными. Артём почувствовал лёгкую тошноту, головокружение.

А потом стены рухнули.

Не физические. Стены внутри его черепа. Между «я» и «не я».

Он увидел...

...длинный коридор с зелёными стенами. Пол линолеум, отполированный до блеска тысячами детских ног. Запах каши, хлорки и тоски. Он маленький, ему лет семь, и он стоит у окна, смотрит на серый двор, где другие дети играют в салки. У него внутри — огромная, холодная пустота. Желание, острое как стекло: «Хочу, чтобы за мной пришли. Хотя бы кто-то». Он бросает в колодец на площади (как он там оказался?) свою самую ценную монету — ту, что нашёл в старом диване. Ждёт. Дни, недели, месяцы. Никто не приходит. А потом, в один вечер, когда он уже почти забыл о том желании, в углу его комнаты в детдоме воздух сгущается. Из него, из самой пустоты, выползает что-то тёмное, липкое, бесформенное. Оно не говорит. Оно просто есть. И оно холодное. И оно понимает. Оно — ответ. Извращённый, уродливый, но ответ. И оно говорит голосом его собственных мыслей, самых горьких: «Никто не придёт. Все врут. Мир — дерьмо». И он принимает его. Потому что лучше такой ответ, чем никакого...

Это была Вера. Вернее, её память. Её боль. Рождение Морфия.

Артём закричал. Но не своим голосом. Это был крик изнутри того воспоминания, крик ребёнка, который только что понял, что чудес не бывает. Одновременно он чувствовал и холодную тяжесть Морфия на своей (её?) шее, и горькое, саркастичное шевеление его «мыслей», ставших его (её?) собственным внутренним голосом. Он чувствовал отчаяние, такое густое, что им можно было подавиться. И принятие этого отчаяния как единственной правды.

Потом картина сменилась. Теперь он...

...сидит за кухонным столом в маленькой квартире в «Старом Пригороде». Ему десять. На столе — торт со свечкой. Он один. Мама опять задерживается. Он смотрит на часы. Потом на окно. Потом достаёт из портфеля листок. Он давно его написал. «Хочу, чтобы мама вернулась. Настоящая. Такая, как раньше». Он аккуратно складывает листок в самолётик. Он знает, что Колодец далеко, но он верит, что если самолётик полетит из окна с правильным желанием, оно дойдёт. Он запускает. Самолётик планирует в сумерках, падает на крышу соседнего гаража. Он ждёт. Мама приходит поздно, уставшая, пахнет чужим парфюмом. Она целует его в лоб, говорит «с днём рождения, сынок», и её глаза пусты. Он получает подарок — новый конструктор. А через неделю находит тот самолётик мокрым и порванным в сточной канаве. И принимает решение: если желания не работают, нужны правила. Чёткие, ясные правила, по которым мир становится предсказуемым. Без чудес. Без разочарований. И он начинает их составлять. Список правил для жизни. Пункт первый: не желать невозможного. Пункт второй: всё проверять. Пункт третий: доверять только системе...

Это было его воспоминание. Но он видел его глазами Веры. Чувствовал не только свою детскую тоску и горечь, но и её реакцию — не жалость, а острое, почти физическое понимание. Как будто она наконец увидела схему, по которой был собран этот «ходячий регламент». Увидела слом, после которого он решил стать не тем, кто верит, а тем, кто контролирует. И в этом понимании не было осуждения. Было странное родство: они оба в детстве бросили в Колодец монету, и оба получили не то, что хотели. Только её ответ пришёл в виде тёмного сгустка, а его — в виде приглашения на работу в контору, которая эти монеты обрабатывает.

Волна образов, чувств, мыслей захлёстывала их, смешиваясь в бурлящий котёл.

Он увидел её первый громкий репортаж, разоблачавший коррумпированного чиновника. Не только триумф, но и тупой страх в желудке, когда поздно вечером кто-то долго звонил в дверь. Увидел, как она потом три дня не выходила из дома, сидя на кухне с ножом под подушкой, и Морфий на потолке рисовал угрожающие тени.

Она увидела его первый успешно «стабилизированный» случай в ИИЖ — желание женщины «понравиться мужчине», превращённое в «уверенность в себе на собеседовании». Удовлетворение от чётко выполненной работы и... крошечную, глубоко запрятанную дрожь стыда. «А вдруг она действительно хотела любви? Вдруг я подменил её мечту на социально одобренный суррогат?»

Он почувствовал её ярость, чистую и жгучую, когда она обнаруживала ложь. Не праведный гнев репортёра, а личную, почти животную ненависть ко лжи как к явлению, которое когда-то сломало её жизнь.

Она почувствовала его страх — не за себя, а за других. Страх, что одно неверное движение, одна ошибка в расчётах приведёт к катастрофе. Что он, Артём Каменев, своими руками, пусть и руководствуясь инструкциями, может сломать чью-то жизнь. И этот страх был настолько сильным, что превратился в паранойю, в потребность всё перепроверять по десять раз.

Они видели самые потаённые страхи друг друга. Его — что его собственная жизнь есть лишь побочный эффект чьего-то неаккуратно исполненного желания, ошибка системы, и потому он не имеет права на собственные «хочу». Её — что Морфий когда-нибудь станет настолько тяжёлым, что утянет её на дно её же собственного отчаяния, и она исчезнет в нём, став вечным, циничным голосом в пустоте.

И сквозь эту боль, через этот вихрь чужих и своих воспоминаний, после минут, показавшихся вечностью, стало проступать нечто иное. Не слияние. Не потеря себя. А... мост. Чёткий, прочный мост понимания, перекинутый через пропасть их одиночества. Он почувствовал не только её боль, но и её упрямую, несгибаемую силу. Силу, которая даже в цинизме, даже в отчаянии продолжала искать правду, потому что ложь была для неё невыносима. Она почувствовала не только его страх, но и его глубинную, спрятанную под слоями правил ответственность. Его тихую, невысказанную заботу о хрупком, нелепом, абсурдном мире, который ему поручили охранять от него самого. Он был не просто бюрократом. Он был сторожем. Скучным, занудным, но бесконечно преданным сторожем спящего дракона, которым был Колодец.

И в самый центр этого хаоса, в точку максимального напряжения, в точку соприкосновения их самых

сырых