Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан - Страница 48

Их выставили из кабинета. Не со скандалом. С тихим, бюрократическим презрением к тем, кто в критический момент начинает фантазировать, как будто реальность — это черновик, который можно переписать на чистовик усилием воли.

И вот они снова стояли перед фабрикой «Большевичка». Только теперь не тайком, не как разведчики, а как послы отчаяния, пришедшие вести переговоры с дьяволом, не имея за душой ничего, кроме смутной надежды и горького понимания собственной беспомощности. Фасад здания в свете ущербной луны казался ещё более непроглядным. Артём машинально отметил про себя: «Объект нежилой, категория магического риска «Гамма», рекомендованные действия — наблюдение с дистанции не менее 50 метров. Текущее расстояние — 5 метров. Нарушение». Он сжал пряжку щита, ощущая под пальцами холодный металл и едва заметную вибрацию — щит ловил аномалии ещё на подступах.

— Последний шанс, — сказала Вера, кутая лицо в шарф. Её голос был сиплым от усталости и холода, будто она надышалась не воздухом, а стекловатой. — Уговорить его. Убедить. Или… узнать, есть ли у его кошмарной машины хоть какая-то аварийная кнопка, о которой он не рассказал. Хотя, чёрт, — она горько усмехнулась, — аварийная кнопка у фанатика. Звучит как оксюморон.

— Аварийной кнопки у веры не бывает, — мрачно ответил Артём. Он не нёс сканеров. Не нёс планшета. Только пряжку щита да блокнот в кармане. Блокнот, в котором вместо схем были записаны тезисы. Аргументы. Последние патроны в войне идей, которую он, похоже, проигрывал ещё до начала. — Он фанатик. Его нельзя переубедить. Можно только… попытаться понять архитектуру его безумия. И найти слабое место в логике. Если оно есть.

— В логике человека, который считает, что хаос — это хорошо? — Вера качнула головой, и рыжие пряди, выбившиеся из-под шапки, мелькнули в темноте. — Удачи. Я бы посоветовала начать с поиска логики вообще.

Они вошли. И снова их встретила та же пульсирующая в темноте сюрреалистичная картина, только теперь она казалась не тайной лабораторией, а законченным, действующим механизмом. Установка работала в полную силу. Воздух в цехе стал ещё гуще, тяжелее для дыхания, насыщенный озоном и сладковатым запахом перегретой меди — пахло, как в трамвае после короткого замыкания и паники. Серебристые нити светились теперь не равномерно, а волнами, пробегающими от кристалла к стенам и обратно, словно установка дышала. А сам кристалл… он почти созрел. Чёрные прожилки внутри него заняли уже больше половины объёма, сплетаясь в сложный, гипнотический узор, напоминающий то ли карту безумия, то ли схему кровеносной системы какого-то невиданного существа. Он переливался тусклым багровым светом, и казалось, что внутри него что-то медленно вращается — тёмное, плотное, ждущее своего часа.

Кирилл Левин ждал их.

Он сидел на ящике из-под оборудования прямо напротив своей машины, в позе человека, созерцающего произведение искусства, которое вот-вот оживёт. На коленях у него лежал раскрытый старый том в кожаном переплёте, потёртом по углам. Он не читал. Просто смотрел на кристалл. И улыбался — не победной или зловещей улыбкой, а мягкой, почти отеческой, как смотрят на спящего ребёнка, зная, что ему снится что-то прекрасное.

Услышав их шаги, он медленно поднял голову. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Только лёгкая, вежливая заинтересованность, будто к нему зашли соседи за солью, а не враги, чтобы сорвать все его планы.

— Я знал, что вы вернётесь, — сказал он, закрывая книгу с тихим шуршанием страниц. Голос его был спокоен, почти ласков. — Рациональность, столкнувшись с тупиком, всегда обращается к иррациональному. В вашем случае — к попытке диалога с тем, кого вы считаете иррациональным. Ирония, да? Вы пришли спорить с чумой о её моральном облике.

— Мы пришли не дискутировать, Левин, — начал Артём, останавливаясь в нескольких метрах от него. Он старался говорить твёрдо, поставив ноги на ширине плеч, как учили на курсах по деэскалации конфликтов, но голос предательски дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — Мы пришли потребовать, чтобы вы прекратили это безумие.

— «Потребовать»? — Кирилл мягко улыбнулся, отставив книгу в сторону. — Интересный выбор слова. Оно подразумевает, что у вас есть власть требовать. Но, насколько я вижу, власти у вас нет. Ваш Институт вас отринул. Ваши протоколы бессильны перед тем, что я создаю. Что же осталось? Моральное превосходство? — Он покачал головой, и свет кристалла скользнул по его идеально подстриженным волосам. — Оно не работает на тех, кто считает мораль условностью, социальным договором для слабых. А я, позволю себе заметить, себя к слабым не отношу.

— Работает страх, — встряла Вера. Её глаза горели холодным огнём, в котором смешались ненависть, отчаяние и та самая ярость, что заставляет биться в клетке. — Страх последствий. Ты же не дурак, хоть и прикидываешься пророком. Ты понимаешь, что произойдёт, когда твой «вирус» вырвется наружу. Это будет не освобождение. Это будет бойня без правил и без конца. Люди начнут желать друг другу смерти, богатства, любви — и всё это будет сбываться буквально, мгновенно, без фильтров! Город разорвёт на куски в первый же час! Ты построишь не царство свободы, а ад на земле, где каждый будет богом для соседа и добычей для следующего!

Кирилл слушал её внимательно, слегка склонив голову набок, как профессор, выслушивающий смелую, но наивную гипотезу студента-первокурсника. Его пальцы мягко постукивали по колену, отбивая невидимый такт.

— Бойня… — повторил он задумчиво, растягивая слово. — Жестокое слово. Эмоционально заряженное. Но разве то, что происходит сейчас, не бойня? Медленная, тихая, бюрократическая бойня надежд? Разве каждый день ваш драгоценный Институт не убивает тысячи маленьких чудес, переводя их в безопасные, унылые, предсказуемые формулы? Вы берёте живое, трепещущее «хочу» и превращаете его в акт о выполнении услуги № 457-б. Вы называете это стабильностью, гармонией, общественным договором. Я называю это одним словом: морг. Морг для желаний.

Он встал, сделал несколько неторопливых шагов к установке, погладил ладонью одну из холодных медных труб. Жест был почти нежным, как прикосновение к любимому животному.

— Посмотрите на неё, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, глубокая печаль. — Она уродлива, да. Собрана из хлама, из обрывков, из того, что ваша система выбросила на свалку как ненужное. Как и само человеческое желание — оно редко бывает красивым, благородным, возвышенным. Чаще — оно жадно, испуганно, эгоистично, пахнет потом и страхом. Но в нём есть сила. Первозданная, дикая, неудобная сила. И ваша система, ваш весь этот прекрасный, отлаженный механизм, учит людей одной простой вещи: стыдиться этой силы. Прятать её. Упаковывать в правильные формы, подавать в трёх экземплярах, заверять печатью. А я… я хочу, чтобы они её обняли. Чтобы каждый крик «хочу!», каждый шёпот, каждый стон отчаяния рождал не жалкое, обеззараженное подобие, санкционированное вашими комиссиями, а настоящее чудо. Яркое. Непредсказуемое. Живое. Да, иногда оно будет кусаться. Но разве не в этом жизнь?

— Живое, которое умрёт, задавив собой всё остальное! — парировал Артём. Он чувствовал, как его аргументы, отточенные в кабинете, выверенные по всем законам логики и регламента, тают, как снег под паяльной лампой, перед этой спокойной, тотальной уверенностью, которая была страшнее любой ярости. — Вы предлагаете анархию в чистом виде. Но анархия — не свобода. Это война всех против всех, доведённая до абсолюта. И в этой войне выиграют не самые достойные, не самые добрые или умные, а самые громкие, самые безжалостные, самые примитивные! Вы отдадите город во власть инстинктов, которым миллионы лет! Вы превратите людей в зверей, которые даже не поймут, что с ними случилось!

— А сейчас он во власти самых осторожных и самых циничных, — парировал Кирилл, поворачиваясь к ним. Его глаза в свете кристалла казались бездонными, как два колодца, в которые уже давно перестали кидать монеты. — Что лучше, по-вашему? Дать волю стихии, которая может создать дворец и тут же развалить его в прах? Или законсервировать всё в этом вечном, безопасном, предсказуемом болоте, где ничего не меняется, потому что любое изменение — риск, а риск — это нарушение инструкции? Ваш Хотейск — это город-инвалид, который боится сделать лишний шаг без костылей регламента. Он забыл, как ходить. Я предлагаю сжечь костыли. Да, он упадёт. Возможно, расшибится. Но он, может быть, через боль, через слёзы, научится ходить сам. Или умрёт. Но умрёт свободным, дыша полной грудью, а не в этой медленной, тихой агонии под присмотром санитаров из ИИЖ, которые только и делают, что поправляют ему подушку и проверяют пульс.