Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан - Страница 33

Слева — распечатанные фотографии обрывка из «Аркадии»: цитата Ницше и схема устройства. Символ веры Левина. Философия радикального очищения через разрушение, через победу над «тенью» старого мира. Идея, что только опустошив чашу до дна, можно наполнить её чем-то настоящим.

Справа — старый трамвайный жетон, лежащий на бархатной подкладке от футляра для очков (больше не нашлось). Простой, потёртый, без претензий. Философия пути. Дороги. Возвращения. Идея, что цель — не в том, чтобы всё сжечь и начать с нуля, а в том, чтобы найти дорогу домой через любой буран.

Артём закрыл глаза, сжал жетон в кулаке и попытался не думать, а почувствовать. Представить, что значит — транслировать это ощущение «безопасного пути», этого фундаментального, базового доверия к миру, на весь Хотейск. Не как приказ из репродукторов, не как магическое подавление, а как... фон. Как тихую, но устойчивую ноту, звучащую под всеми остальными. Как свет в конце туннеля, который виден, даже если ты заблудился и не знаешь, где выход. Сложнейшая инженерная задача: не управлять желаниями, а создать контекст, в котором даже самые слабые, тихие из них будут иметь вес, будут «греть лёд».

Он открыл глаза и начал делать заметки, строить схемы, уже не устройства Левина, а возможного «противоядия». Возможно, использовать сам Колодец не как мишень, а как резонатор? Но как направить в него не искажённый крик, а это самое «тепло»? Как собрать, сконцентрировать тихие желания тысяч людей, которые даже не знают, что их что-то спасает?

В это же время Вера, сидя у себя в квартире — маленькой, съёмной, с видом на тёмный двор-колодец — смотрела на свой жетон, лежащий рядом с диктофоном и потрёпанным блокнотом, в котором были записаны все её версии, подозрения, факты по делу Левина. Она думала о правде. О той правде, которую она всегда искала как журналист-разоблачитель: грязной, нелицеприятной, разоблачающей сильных. И о той правде, которую она увидела в пустом, одержимом взгляде парня, преследующего Алёну, в искажённой ярости Михеева, в холодной, бесчеловечной уверенности самого Левина. Уродливой, неудобной, опасной правде.

«Чтобы видеть вещи такими, какие они есть»,

— сказал Дед Михаил.

А что, если правда, которую хочет явить миру Левин, — это и есть вещи такими, какие они есть на самом деле? Без прикрас, без социальных договоров, без защитных механизмов психики? Голыми, жестокими, эгоистичными, животными? Правда ли, что под слоем культуры и условностей — только тёмная, холодная вода инстинктов? И если да, то что она, Вера, защищает? Красивую ложь? Удобную иллюзию?

Она содрогнулась, не от холода (батареи грели отчаянно), а от этой мысли. И почти машинально убрала жетон в верхний ящик стола, под стопку бумаг. Но не потому, что боялась его или не доверяла. Потому что боялась той правды, которую, возможно, придётся увидеть в себе и в других, чтобы остановить надвигающийся кошмар. Правда ведь бывает разной. И жетон, кажется, должен был помогать отличить одну от другой.

В углу комнаты, в тени, зашевелился Морфий. Он принял форму расплывчатого, тёмного пятна на полу.

«Интересно, — прошипел он, и его голос в голове Веры был похож на скрип ржавых петель. — Ты прячешь напоминание о правде... от правды. Замкнутый круг. Как змея, кусающая себя за хвост. Глупо.»

— Заткнись, — мысленно бросила ему Вера, захлопывая ящик с особым усилием. — Ты вообще откуда знаешь, что я думаю?

«Я — часть тебя, — напомнил Морфий без эмоций. — Твоя самая неудобная часть. И я чувствую твой страх. Не страх перед Левиным. Страх перед тем, что он может оказаться прав. Что под твоим цинизмом, под твоей броней — ровно то же самое, что и у него: обида. На мир, который не дал тебе того, чего ты хотела. Просто ты выбрала отрицать желания, а он — исполнить их любой ценой. Две стороны одной монеты. Скучно.»

Вера не нашлась, что ответить. Она просто отвернулась к окну, где в чёрном стекле отражалось её собственное бледное, усталое лицо и два зелёных, слишком ярких глаза. За окном, в спящем, ничего не подозревающем Хотейске, часы на ратуше — те самые, что не работали уже много лет, ставшие городским памятником самому себе, — вдруг, тихо, без всякого постороннего вмешательства, сдвинули свою тяжелую, заржавевшую минутную стрелку на одно деление. Скрип был таким тихим, что его не услышал бы никто, даже будь кто-то на пустынной площади в этот час. Но движение совершилось. Будто невидимая рука завела гигантский механизм, готовя его отсчитывать время до того самого момента, когда решающая тяжесть ляжет на лёд, и ему предстоит сделать выбор — треснуть с грохотом или, прогнувшись, выдержать, удержав на своей потрескавшейся, но всё ещё целой поверхности всех, кто так спешил по своим делам, не глядя под ноги.

ГЛАВА 10: СБОЙ СИСТЕМЫ

1.

Тишина в Отделе контроля материализации была хрупкой, искусственной и длилась ровно до десяти утра. Потом «МЕЧТАтель» чихнул.

Это не было метафорой. Монитор Артёма, на котором он с профессиональной тоской взирал на предновогодний график эмоциональной ёмкости желаний (стандартная, как таблица умножения, кривая: «предпраздничная апатия — пиковая истерика — послепраздничный коллапс»), вдруг покрылся рябью, будто на его поверхность капнули водой. Зелёные, аккуратные строки служебного меню поплыли, исказились, словно подёрнутые масляной плёнкой. Из колонок, встроенных в серые, пыльные короба системного блока под столом, донёсся отчётливый, влажный, совершенно органический звук — что-то среднее между электронным клацаньем реле и человеческим, слегка сдавленным «Апчхи!». Искры, мелкие, синие и совершенно не соответствующие параграфу 4.7 Инструкции по технике безопасности, брызнули из вентиляционных решёток, оставив в спёртом воздухе кабинета едкий запах озона, палёной пыли и чего-то сладковатого, напоминающего перегретый пластик.

Артём замер, палец над клавишей Enter завис в миллиметре от нажатия. Всё его существо, выдрессированное пятью годами службы, пронзила ледяная, отточенная мысль: «Нештатная ситуация. Код 7-Г «Глобальный сбой интерфейса». Уровень угрозы... пока не определён. Требуется диагностика». Но под этой профессиональной оболочкой клокотала паника. «МЕЧТАтель» не чихал. Он даже не кашлял. Он был воплощением цифрового спокойствия, пусть и с ворчливым характером. Это был симптом. Первый симптом болезни, о природе которой Артём догадывался, и догадки эти леденили душу.

— Э-э-э, — сказал за перегородкой молодой программист Лёша, и в его голосе была не привычная рассеянность, а тихий ужас. — У меня тут... баг. Не баг. Система только что прислала уведомление, что гражданка Сидорова, 78 лет, только что загадала желание «стать королевой эльфов и завести дракона для прогулок по небу». Эмоциональный фон — «уверенность 99 %, глубина проработки образа — высокая». Это... новый тренд среди пенсионеров? Или у меня вирус?

— Не тренд, — глухо отозвался коллега из соседнего кубика, обычно молчаливый и сосредоточенный. — У меня три идентичных предупреждения о всплеске желания «чтобы теща сдохла». В трёх разных, географически не связанных районах. С интервалом в полторы секунды. Так не бывает. Желания, даже похожие, имеют уникальные эмоциональные отпечатки. А эти... как под копирку.

— Не бывает, — машинально, как эхо, подтвердил Артём, уже лихорадочно листая всплывающие окна на своём экране. Его пальцы летали по клавиатуре, вызывая утилиты диагностики, но ответы приходили с задержкой, будто система тяжело дышала.

«МЕЧТАтель» — суперкомпьютер, чьё имя было неуклюжим, но гордым акронимом от «Многоуровневый Эмулятор Чистых Трансформационных Аспектов» — был не просто сердцем ИИЖ. Он был его нервной системой, совестью и, как часто казалось Артёму в моменты усталости, злобным гномом-саботажником, который копил силы для решающей диверсии. Он непрерывно сортировал входящие из Колодца потоки сырых желаний, оценивал их по двенадцати параметрам: от «реализуемости» и «этической нагрузки» до «энергетической стоимости» и «потенциального конфликта с другими активными запросами». Затем он распределял их по инженерам, как диспетчер такси — заказы по водителям. Иногда он капризничал — обычно в пятницу, перед длинными праздниками или после обновления прошивки. Выдавал странные отчёты, терял данные, требовал перезагрузки. Но то, что началось сейчас, в буднее утро накануне Нового года, не было капризом.