Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан - Страница 25

Он говорил монотонно, но к концу его голос начал срываться, становясь тонким, детским. В глазах, глубоко на дне, плескалось не горе, а нечто более страшное — осознание кошмара, в котором он застрял, осознание того, что с ним сделали что-то непоправимое, вывернув его душу наизнанку и оставив гнить.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он достал стабилизатор, включил сканирование, наведя прибор на Михеева. Показания были... нетипичными, пугающими. Энергетическое поле субъекта не было разорвано или хаотично, как у парня на площади. Оно было структурированным, но структура эта была чудовищной. Вся его эмоциональная матрица, всё его пси-поле были сконцентрированы, сведены к одной, невероятно яркой и плотной точке — чувству жалости. Но не своей жалости к себе. Чужой. Жалости, которую он отчаянно хотел получить от жены. Это желание, «чтобы она меня пожалела», было усилено, искажено и материализовано Левиным. Оно стало чёрной дырой, которая поглотила все остальные чувства, все воспоминания, всю личность Павла Михеева. Оставив только бесконечное, навязчивое, беспредметное эхо — мантру «мне её так жалко». Это была не эмоция. Это был рубец на месте души.

— Эмоциональный вампиризм обратной связи, — тихо, почти для себя диагностировал Артём, глядя на прыгающие графики. — Желание было исполнено буквально и усилено до абсурда. Оно создало патологическую петлю обратной связи: он хотел получить жалость — получил её в таком концентрированном, всепоглощающем количестве, что она стала его единственной реальностью, его воздухом. Но это не его собственная жалость. Это отражённая, чужая, навязанная. Она выжгла его собственную личность, его способность чувствовать что-либо ещё, оставив только эту... заевшую пластинку. Это самоподдерживающееся состояние. Он не может выйти из него, потому что оно и есть он.

Артёму вдруг стало физически плохо, как будто желудок сжался в ледяной комок. Это было не просто преступление, не маньячество. Это было что-то более системное, более чудовищное. Протокол чужого, извращённого эксперимента. Безумие, упакованное в безупречную методологию.

Вера слушала, не отрывая глаз от Михеева. Обычно её лицо выражало сарказм, скепсис, иногда холодную ярость. Сейчас оно было серьёзным, почти суровым, но в глазах горел холодный, аналитический огонь. Она видела не просто жертву, не просто несчастного человека. Она видела результат. Конечный продукт. То, во что превращается человеческая душа, когда с ней играют, как с глиной, пытаясь вылепить «яркий вариант» её же тупого желания.

Морфий, сидевший у неё в сумке, вдруг сильно пошевелился. Он выполз на край, его аморфная, тенеподобная форма, колеблясь вытянулась, и он уставился на Михеева двумя узкими, светящимися точками-щелями, похожими на горящие угольки.

«Это то, во что превращается простое «хочу», — прошипел он, и его голос в голове Веры был наполнен не сарказмом, а ледяным, бездонным отвращением. — Когда за него берётся тот, кто сам ничего не чувствует. Кто видит в желании только красивую картинку, симметрию, яркость, идеальную форму. И не видит человека. Он выжег из него душу, как кислотой, чтобы получить идеальный, чистый образец страдания. Образец определённого типа.»

— Образец? — мысленно переспросила Вера, не отводя взгляда от Михеева, который снова замер, уставившись в пыльный экран телевизора.

«Да. Он коллекционирует. Разные виды искажений. Разные «яркие варианты» тусклых желаний. Этот — «жалость, обращённая внутрь себя и ставшая тюрьмой». Тот парень на площади — «фиксация внимания, доведённая до самоуничтожения». Мальчик с двойником — «расщепление боли на два тела». Он экспериментирует. Ставит опыты. И каждый удачный, с его точки зрения, эксперимент он записывает, изучает, каталогизирует. Совершенствует методику. Это не месть. Это... диссертация. Чудовищная диссертация на соискание звания бога.»

Вера почувствовала, как волна тошноты подкатывает к горлу. Это было в тысячу раз хуже, чем маньячество. Маньяк хотя бы испытывает страсть, азарт, страх. Это был холодный, расчётливый, почти научный подход. Левин не просто калечил людей. Он создавал каталог уродств. Коллекцию патологий. И Михеев был одним из первых экспонатов.

Артём тем временем закончил осмотр. Он достал планшет, начал быстро заполнять полевой протокол. Его лицо было сосредоточенным, профессиональным, но в уголках губ залегли жёсткие, глубокие складки, а пальцы чуть дрожали, когда он набирал текст.

— Объект представляет опасность категории «Омега-3», — продиктовал он себе под нос, печатая. — Не только как источник потенциального вторичного искажения, но и как активный образец-репликатор паттерна. Состояние высоко контагиозно на психоэнергетическом уровне. Длительный, близкий контакт с субъектом может спровоцировать индукцию аналогичных искажений у восприимчивых лиц. Распространяется по социальным связям, подобно мему или высококонтагиозному нарративу. Носитель становится ретранслятором искажённого паттерна.

Он поднял глаза на Веру, и в его взгляде была тревога, которую он уже не скрывал.

— Если это правда, и если это действительно заразно... то те, кто общался с Михеевым после «сеанса» — соседи, случайные гости, социальные работники — они могли подхватить это состояние. Как вирус. И передать дальше. Неосознанно.

— Эпидемия, — прошептала Вера, и это слово повисло в пыльном, мёртвом воздухе квартиры, наполнившись новым, леденящим смыслом. — Он запускает эпидемию искажённых желаний. Не просто калечит людей. Он делает их разносчиками. Как нулевой пациент.

Артём кивнул, отправив отчёт в защищённый канал ИИЖ с пометкой «СРОЧНО. КРИТИЧЕСКИЙ». Потом он подошёл к Михееву, который всё так же сидел, не двигаясь, и осторожно, как к спящему, положил руку ему на плечо.

— Павел Сергеевич, мы попробуем вам помочь. К вам сейчас приедут специалисты, врачи. Отвезут в хорошую клинику, где смогут... облегчить состояние.

Михеев медленно, очень медленно покачал головой. Движение было механическим.

— Не надо. Мне и так... её жалко. Больше ничего не надо.

Он улыбнулся. Улыбка была пугающей, сюрреалистичной — беззубой, бессмысленной, как у ребёнка, который не понимает, что происходит, но пытается скопировать выражение лица взрослого. В этой улыбке не было ничего человеческого.

Они вышли из квартиры, оставив дверь открытой. Вера в коридоре прислонилась к холодной, обшарпанной стене, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, будто вынырнув из-под воды.

— Боже, — выдохнула она, и в этом слове не было ничего от её обычного цинизма, только чистая, неприкрытая усталость и ужас. — Это... это хуже, чем я думала. В тысячу раз хуже. Он не просто мстит системе. Он... сеет. Распространяет свою болезнь. Делает людей ходячими минами, которые взрываются не громко, а тихо, превращая всё вокруг в такую же пыль.

— Он считает, что даёт людям то, чего они хотят, — сказал Артём, его голос звучал хрипло. Он тоже чувствовал опустошение. — В самой чистой, самой сильной, самой неразбавленной форме. Он искренне верит, что делает их счастливыми. Или, по крайней мере, абсолютно, до дна искренними. Освобождает от лицемерия полутонов.

— Он сумасшедший, — коротко бросила Вера, открывая глаза. В них снова зажёгся стальной огонёк — огонёк борьбы.

— Да. Но сумасшедший с безупречным методом и чёткой, неумолимой целью. И с доступом к инструментам, которые мы до конца не понимаем.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Свет зимнего дня был тусклым, безрадостным, серое небо низко нависало над крышами. Холодный ветерок обдувал лица, не принося свежести, только усиливая ощущение стужи. Вера достала из кармана смятую пачку сигарет, с трудом вытащила одну, закурила. Руки у неё слегка дрожали, и она сделала несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить.

— Что будем делать? — спросила она, выпуская струйку дыма в морозный воздух. — Если это заразно, и если таких, как он, уже несколько... это не просто поиск одного человека. Это карантинная операция.