«Угодливый супруг» и другие занимательные истории - Сад Маркиз де - Страница 3

Безрассудная, легкомысленная, живая, необыкновенно обаятельная, блещущая остроумием госпожа де Гиссак сочла, что несколько любовных посланий, какими она обменялась с бароном д’Омела, не произведут в ее жизни никаких осложнений прежде всего оттого, что о них никто не узнает. Если же, к несчастью, они и окажутся раскрыты, то лишь подтвердят мужу ее невинность, не навлекая немилость на неосторожную супругу. Она ошиблась… Крайне ревнивый, господин де Гиссак, заподозрив что-то неладное, допрашивает горничную, перехватывает одно из писем и, не найдя в нем ничего, что могло бы оправдать его опасения, все же обнаруживает в этом послании более чем достаточно сведений, дающих пищу его догадкам. Мучимый жестокими сомнениями, он вооружается пистолетом, стаканом лимонада и, словно бешеный, врывается в спальню жены.

– Я обманут, сударыня! – кричит он в неистовстве. – Прочтите эту записку: она мне все прояснила. Время сомнений кончилось. Оставляю за вами право самой решать, как вам умереть.

Маркиза пытается защищаться, клянется супругу, что тот ошибается: возможно, она и виновна в неосторожности, но уж никак не в преступлении.

– Вам не удастся меня переубедить, коварная, – отвечает муж. – Напрасно стараетесь; поторопитесь с выбором, иначе мое оружие в один миг лишит вас жизни.

Бедная госпожа де Гиссак, ужасно напуганная, выбирает яд, берет стакан и подносит его к губам.

– Постойте, – произносит супруг, как только она отпила несколько глотков, – вы погибнете не одна. Ненавидимому вами и пережившему вашу измену, мне больше нечего делать на этом свете.

С этими словами он допивает стакан до дна.

– О сударь! – вскрикивает госпожа де Гиссак. – В этом страшном состоянии, до которого вы довели нас обоих, не откажите мне в исповеднике и позвольте в последний раз обнять моих отца и матушку!

Тотчас посылают за родителями, о чем просит несчастная. Она бросается на грудь тех, кто произвел ее на свет, и снова уверяет, что ни в чем не повинна. Но как можно укорять мужа, который считает себя обманутым и жестокость которого проявляется в том, что, наказывая жену, он и себя приносит в жертву? Остается только отчаиваться, и все вокруг проливают горькие слезы.

Тем временем прибывает духовник…

– В этот прощальный миг моей жизни, – говорит маркиза, – в утешение родителям моим и чтобы сохранить память обо мне незапятнанной, я желаю исповедаться публично.

И она во всеуслышание сознается во всем, что совершила против совести с тех пор, как родилась на свет.

Муж внимательно прислушивается. Убедившись, что барон д’Омела не был упомянут вовсе в такую минуту, когда жена его вряд ли осмелилась бы на сокрытие своих мыслей и чувств, он поднимается, сияя от радости.

– О дорогие мои! – восклицает он, обнимая родителей жены. – Утешьтесь, и пусть дочь ваша простит мне тот страх, в который я ее вверг. Она доставила мне столько тревог, что мне позволительно было немного поволновать и ее. В напитке, который мы оба выпили, никогда не было яда; пусть она успокоится, да и мы вместе с ней. Однако ей следует помнить, что истинно порядочной женщине надлежит не только не совершать зла, но и не помышлять даже о самой возможности его.

Маркизе стоило невероятных усилий прийти в себя. Она так искренне поверила в отравление, что в своем воображении уже испытала все ужасы такой смерти. Она встает, трепеща, заключает мужа в объятия; боль сменяется ликованием, и молодая женщина, после столь тяжкого испытания осознавшая теперь свою неправоту, дает зарок избегать в будущем даже самых незначительных намеков на прегрешения. Она сдержала слово и с той поры прожила со своим мужем более тридцати лет, ни разу не дав ему ни малейшего повода для упреков.

Застрявший епископ

Представления некоторых благочестивых особ о ругательствах порой бывают довольно странными. Они воображают, будто определенные буквы алфавита, расположенные в том или ином порядке, могут в одном из сочетаний безмерно нравиться Всевышнему, а взятые в другом – жестоко его оскорблять. Это, несомненно, один из самых нелепых предрассудков, смущающих умы богомольных граждан.

К числу лиц, совестившихся произносить иные слова, начинающиеся на «б» или на «е», относился и прежний епископ из Мирпуа, прослывший святым в начале нашего века. Как-то раз он поехал навестить епископа из Памье, и карета его увязла в грязи на безобразных дорогах, соединяющих эти города, напрасны были все попытки выбраться: лошади не подчинялись.

– Монсеньор, – не выдержал наконец выведенный из себя кучер, – в вашем присутствии мои лошади не тронутся.

– Отчего же? – поинтересовался епископ.

– Оттого, что мне непременно нужно выругаться, а ваше преосвященство – противник этого. А между тем, ежели вы не пожелаете мне это разрешить, мы здесь заночуем.

– Ну хорошо, – соглашается смиренный епископ, осеняя себя крестом, – бранитесь, дитя мое, но самую малость.

Кучер произносит ругательство – лошади дергают, монсеньор влезает в карету и благополучно прибывает к месту назначения.

Привидение

Менее всего на свете философы склонны верить в привидения. Между тем необыкновенный случай, о котором я намерен рассказать, подкрепленный свидетельствами многих очевидцев и отмеченный в почтенных архивах, по документальности и подлинности своей вполне заслуживает доверия и, несмотря на скепсис наших стоиков, убеждает, что, если даже не все истории о привидениях правдивы, в них, по крайней мере, заключено нечто необычайное.

Госпожа Даллеман была важной персоной, известной во всем Париже. Неунывающая, открытая, бесхитростная и благовоспитанная, дама эта более двадцати лет, еще с тех пор как овдовела, сожительствовала с неким Мену, занимавшимся посредничеством и комиссией и жившим неподалеку от Сен-Жан-ан-Грев. Однажды, когда госпожа Даллеман обедала в гостях у госпожи Дюплас, дамы ее круга и склада, в разгар партии, начавшейся после выхода из-за стола, лакей попросил госпожу Даллеман пройти в соседнюю комнату, ввиду того что одно знакомое ей лицо настойчиво добивается разговора с ней о каком-то неотложном и важном деле. Госпожа Даллеман передает посетителю, чтобы тот подождал, поскольку она не желает прерывать партию. Лакей, однако, скоро возвращается, выказывая такое упорство, что хозяйка дома сама торопит госпожу Даллеман пойти узнать, чего от нее хотят. Та выходит и видит Мену.

– Что за срочное дело побудило вас явиться сюда и беспокоить меня в доме, где вас совсем не знают? – спрашивает она.

– Весьма существенное, сударыня, – отвечает комиссионер, – вам следует поверить, что оно именно такого рода, коль скоро мне удалось получить от Господа позволение прийти и говорить с вами в последний раз в моей жизни…

При этих словах, свидетельствующих о том, что произносивший их был не совсем в здравом уме, госпожа Даллеман растерялась и пристально посмотрела на своего друга, с которым не встречалась несколько дней. Она ужаснулась еще больше, увидев, как тот побледнел и сильно изменился в лице.

– Что с вами, сударь? – спрашивает она. – Отчего вы в таком состоянии и что за зловещие речи я слышу от вас?.. Объяснитесь же поскорей, что с вами приключилось?

– Ничего особенного, сударыня, – отвечает Мену. – После шестидесяти лет, что я прожил, вполне естественно прибыть к последнему пристанищу. Хвала Небесам, я нашел его. Я заплатил природе дань, которую всем выпало ей платить. Единственное, о чем мне приходится сожалеть: я забыл о вас в мои последние минуты, и за эту провинность, сударыня, я и пришел просить у вас прощения.

– Что за вздор, сударь! Я подобного в жизни не слыхивала. Опомнитесь, или я позову кого-нибудь!

– Никого не зовите, сударыня, я недолго буду докучать вам. Приближаясь к пределу, назначенному мне Всевышним, я прошу вас выслушать мои последние слова, и мы расстанемся навеки… Я умер, да, это так, сударыня, вы вскоре убедитесь в истинности моего утверждения. Но я позабыл упомянуть вас в своем завещании и пришел исправить ошибку. Возьмите этот ключ и тотчас же ступайте ко мне. За гобеленом у моей кровати вы обнаружите железную дверь, откройте ее ключом, что я вам даю, и возьмите деньги, которые находятся в шкафу, скрытом за этой дверью. Мои наследники не знают об этой сумме, она принадлежит вам, никто не станет у вас ее оспаривать. Прощайте, сударыня, не провожайте меня…