Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 96

Сань косится на королевскую ложу, но ничего не может разглядеть из-за ослепляющего света. Он сглатывает и сосредоточивается на дыхании. Ему вручают подарок от японского императора: механическую певчую птичку. Эта птица очень эффектная, и поет, и танцует — только заведи. А забытый всеми красно-белый Соловей покидает сцену, повесив голову.

В последнем акте Император не сидит на своем троне, а возлежит на подушках в постели — он болен. Когда на Саня нападает кашель во время одного из представлений, его хвалят за то, что он так хорошо вжился в роль. Император на пороге смерти, и перед его ложем танцуют все добрые и злые поступки, что он совершил. Смерть взбирается на грудь Императора, то есть не взбирается — над Санем склоняется актер в черном. Но вот на сцене появляется живой Соловей, он танцует и поет только для Императора. Соловей (мальчик или девочка?) останавливается слева от ложа, и Сань видит сосредоточенное, напряженное лицо с чуть приоткрытыми губами и трепещущими ноздрями, поднимающуюся и опускающуюся грудь.

«Будто это возможно — посадить в клетку свою свободу», — думает он.

Смерть исчезает: актеры бегут через сцену мелкими шажками и тащат длинную белую полосу ткани перед танцором в черном трико.

Сань знает, что его самого не спасет песня Соловья. Бывают дни, когда ему кажется, будто он вдыхает воздух через тонюсенькую соломинку. Он часто болеет, а когда выздоравливает, то на самом деле он просто меньше болен, чем раньше. Жар уже не проходит, а на платке после кашля остается кровавое пятно.

Император садится в постели. Тут Сань должен раскинуть руки в жесте, означающем приветствие. Публика смеется при виде испуганных придворных. Спектакль подходит к концу. Маленькой птичке с большим голосом достается больше всего аплодисментов. Актеры, стоящие у края сцены, держатся за руки, словно бумажная гирлянда из человечков; они приглашают Саня присоединиться к ним. Поклонившись, Сань замечает между двумя конусами света высокую тень в королевской ложе. Должно быть, это Кристиан Десятый. Тот человек, для которого он когда-то бездарно нарисовал лебедя, когда сидел в Тиволи, а Кристиан был еще только принцем.

Сань задерживает дыхание и кланяется в последний раз.

97

Ингеборг снова беременна, когда Сань падает без чувств в кафе «У ратуши». Он потерял сознание, склонившись над одним из столиков с подносом в руках.

Камилл о Андерсен устраивает Саня в Эресуннскую больницу у Сванемеллен. Больница эта была специально построена на берегу пролива, чтобы там могли сидеть на карантине моряки и лечиться пассажиры с заразными болезнями. Врачи инфекционного отделения сказали, что у Саня нет явных признаков туберкулеза, но выявили у него целый букет заболеваний, лечить которые они толком не умели — не хватало опыта.

И все же Саню за несколько дней, проведенных в больнице, становится лучше. Он возвращается домой, а снова приступив к работе, настаивает на том, чтобы заплатить за разбитые им чашки. Камилло Андерсен связывается с Ингеборг и тайком отдает ей деньги Саня. У него слезы на глазах, когда он приносит извинения за то, что ему приходиться действовать за спиной работника и друга. «Он зовет меня братом. Он зовет меня отцом».

Когда приходит лето, Сань, улыбаясь, гуляет по Истедгаде с новорожденным сыном — Фроде Вун Суном, Ближе к осени погода меняется, но он словно не замечает этого или просто не хочет признавать. Или нет — он просто не позволяет никому и ничему диктовать, как себя вести или как одеваться. И все-таки каждый раз осень застает его врасплох. Ветер и холодный влажный воздух терзают тело. Сань высоко кладет подушки в постели и спит полусидя, чтобы легче дышалось. Ингеборг лежит рядом и притворяется, что спит, когда он кашляет. Она прижимается к нему всем телом, чтобы согреть ему спину. Она знает, когда он пытается подавить кашель. Сань потеет и пахнет иным, не здешним миром.

Ингеборг чувствует себя и сильной, и слабой одновременно. Сань вовсе не часть ее — она-то не кашляет. Но зато она может заботиться о нем. Она встает и кипятит воду в темноте. Но когда приносит чай, Сань уже задремал. Она маленькими глотками пьет чай, сидя на краю кровати и поглаживая его косичку.

Сань еще несколько раз лежал в Эресуннской больнице. Он попадал туда с высокой температурой, и врачи сомневались, выживет ли он, но Сань снова и снова побеждает смерть. Жизнь идет своим чередом, просто ему нужно больше отдыхать и спать.

— Почему папа лежит? — спрашивает Тейо.

Ингеборг смотрит на девочку.

— Он болен.

— Почему он болен?

— У него болят легкие.

— А у меня не болят легкие?

— Нет, у тебя не болят легкие.

Проходит мгновение, мысли проносятся в маленькой головке с желтым лобиком и щелками темных глаз.

— Это потому, что папа другой?

— Я не знаю.

Тейо молчит, снова думает.

— Но ты же не станешь лежать?

— Нет, не стану.

Девочка еще маленькая, но ее вопросы такие взрослые и тактичные. Ингеборг не перестает удивляться, насколько Тейо сообразительна. Все ее дети сообразительны, и они так мало похожи на нее. Фроде едва поднимает головку, а уже выглядит китайчонком.

Однажды ночью Ингеборг просыпается и думает, что Сань умер. Лежит тихо-тихо, не слышно даже обычного сипения из гортани. Она не решается коснуться его, но, когда подносит руку к его носу, ощущает на коже слабое дуновение. Потом Ингеборг долго не отпускало чувство, охватившее ее в тот момент, когда она испугалась, что Сань умер: она словно упала внутрь себя, как в бездонный колодец. Одиночество… Никогда раньше она не чувствовала себя такой одинокой.

Но Сань встает на ноги и на этот раз. Он продолжает оставаться самим собой.

Он ведет себя так воспитанно. Неважно, насколько ему плохо, — он всегда аккуратно ставит обувь, вешает халат на вешалку, а остальную одежду стопочкой складывает на табуретку. И при этом он непосредственный, как ребенок. Например, может сидеть на корточках голым и подкладывать дрова в печку. Выступают ребра и бедренные суставы, а лицо все еще молодое и не тронутое болезнью.

Ингеборг теперь вдвое старше той юной девушки, которая дала себя уговорить пойти в Тиволи посмотреть на китайцев. Кем была та девушка? Ей трудно сказать. С Санем она прожила дольше, чем без него. Она вспоминает, как Сань делал дим сум — легкие закуски к чаю — и клал ей в рот, не говоря при этом ни слова.

Сань возится на полу с Фроде. Он безгранично терпелив к детям. Он всегда восхищается их рисунками дольше, чем они их рисуют. Он утешает их или играет с ними в какую-нибудь бессмысленную игру без признаков раздражения. От занятий с детьми он отрывается, только если ему нужно пойти откашляться или хочется ненадолго прилечь. Потом он возвращается и продолжает с того же места. Голос Саня стал ниже и грубее с годами, и кажется, особенно по утрам, что вопросительные интонации из него почти исчезли.

Ингеборг стоит в дверях и долго смотрит на Саня и их младшего ребенка. Выражение ли это любви или чего-то иного, когда он все время и всеми возможными способами старается как можно меньше стеснять ее?

98

Анна исчезла из жизни Герберта Вун Суна. Она теперь девушка Олу фа, парня, который курит трубку и работает в садоводстве на Нерребро. Но не только кривоногий Олуф с трубкой в зубах, в деревянных башмаках и с большими кулаками в карманах стоит между Анной и Гербертом. Дело в другом. Анна уже не так прекрасна, как пару лет назад. Герберт почти не узнает ее: лицо стало странно бесформенным, щеки круглыми, бледными и неровными; подбородок почти слился с шеей, из-за чего нос кажется слишком узким и острым, а глаза — маленькими. Она и ходит иначе — медленнее и покачивая тяжелыми грудями; даже ее светлые волосы кажутся сухими и тусклыми. Со смесью неясного страха и неприязни Герберт понимает, что время идет и все люди меняются.

Ему интересно наблюдать за людьми — вот почему он хочет стать актером.