Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 84

Так как температура не спадала, а девочка все слабела, Ингеборг отвела ее к врачу. Соня кашляла и дышала с хрипом, а врач посмотрел на нее через стекла круглых очков и сказал, что это, должно быть, что-то врожденное. Что-то китайское. Ингеборг пронесла ребенка через приемную, полную больных немцев, так и не получив помощи. Пуню, крестному отцу Тейо, удалось раздобыть какие-то китайские лекарства, но ничего не подействовало. С тех пор Сань заваривал одну чашку травяного чая за другой.

Ингеборг сидит на краю кровати и вспоминает, как дети слепили в парке снеговика, похожего на отца. Это было прошлой зимой? Или позапрошлой? По крайней мере, именно Соне пришла в голову мысль собрать длинные боковые побеги плакучей березы, чтобы приделать снеговику косичку. Соня смеялась так, что пар шел столбом из ее открытого красного рта.

Она просыпается, вздрогнув. Ингеборг смачивает ее губы влажной тряпицей.

— Что делают мальчики?

— Оге делает уроки. Арчи пошел выносить мусор.

— А малыш?

— Ты про Герберта?

— Нет. Про другую девочку. Маленькую.

— Тейо.

Соня кивает.

— Она спит.

— Можно мне на нее посмотреть?

Ингеборг колеблется.

— Когда поправишься. К весне мы начнем гулять с ней в парке. Обещаю, что разрешу тебе везти коляску.

Соня не реагирует на улыбку Ингеборг. Ингеборг думает о соседях, господине и госпоже Шварц. Второго их сына тоже призвали на фронт. Она это узнала, когда однажды остановила госпожу Шварц и сообщила, что Соня заболела. Что девочка спрашивала о госпоже Шварц, у которой часто гостила. Госпожа Шварц сделала вид, будто сильно занята, но сказала, что их сын-инженер тоже отправился во Францию. Ее голос звучал обвиняюще, словно в этом была виновата Ингеборг, или, быть может, хвастливо, будто соседка пыталась своим горем переплюнуть болезнь Сони. С тех пор они не обменялись ни словом. Госпожа Шварц сдержанно кивает, а на собачьем лице господина Шварца появляется странное скорбное выражение, когда они встречаются с Ингеборг на лестнице. Чета спешит закрыть за собой дверь.

— Хочешь выглянуть в окно?

Соня кивает. Ингеборг выпрямляется и сажает ее к себе на колени. Хотелось бы ей напрячься, чтобы поднять дочь. Она пытается ощутить ее тяжесть, но чувствует только тоненькие косточки прямо под кожей. Соня весит так мало, так мало… Только тяжесть горячей головы на плече ощущается.

— Давай посчитаем снежинки.

У Ингеборг щекочет над животом, когда девочка кивает.

— Мы будем считать про себя, а потом посмотрим, получится ли у нас одно и то же число. Мы начинаем сейчас.

Ингеборг делает вид, будто считает, но ее мысли бессвязно скачут. В голове сменяются картинки. Теодор Даниэльсен, черная собака, первая встреча с Санем, госпожа Шварц, Соня в младенчестве, бумажный кузнечик. Германия ждет весны. Зима укрепила веру в то, что с наступлением весны война быстро закончится. Вот почему мобилизуют все больше войск.

— Всё, — говорит она. — Сколько ты насчитала?

— Сто двадцать одну или сто двадцать две.

— У меня тоже получилось сто двадцать две. Как думаешь, сколько снежинок нужно, чтобы слепить хороший снежок и запустить его в мальчиков?

Короткий смешок Сони переходит в кашель. Она хватает ртом воздух, так что все тельце вздымается и опадает. Потом она успокаивается.

— Закрой глазки, Соня, и подумай о чем-нибудь приятном.

— Тогда это сбудется?

— Да, сбудется.

Соня опускает веки, и Ингеборг думает, что она снова задремала, когда та внезапно открывает глаза.

— Тейо очень большая?

Впервые Соня называет сестру по имени. Она всегда звала ее малышка или маленькая девочка, словно тихо отказываясь признавать существование сестры, которую никогда не видела. Будто она догадалась, что ей не разрешают приближаться к сестре из-за опасности заразить ее.

— Нет, она маленькая.

— Хорошо.

Соня улыбается.

— Тогда, думаю, я смогу везти коляску.

82

Солнце постепенно все больше показывается из-за зданий на боковой улице, и его лучи медленно скользят по залу. Он знает их путь и не двигается с места, стоя посреди ресторана. Солнечное пятно так и не доходит до его босых ног. Отсюда оно поднимается, удаляется, темнеет.

Если бы я только мог, я бы пронес тебя через вечность, о которой говорят мудрецы.

83

— Где ты?

Ингеборг относится ко всем переменам в Берлине как к чему-то, не имеющему к ней никакого отношения. Она приходит к выводу, что ситуация обостряется и на ее острие гнев, страх, горе, демонстрации, ссоры, драки, протесты против одного и борьба за другое, выбоины на улицах, ослы вместо автомобилей, женщины вместо мужчин, дети вместо женщин. Женщины валят из фабричных ворот, женщины говорят «нет» в кабинетах, женщины работают шоферами и кондукторами. Солдаты, вернувшиеся с фронта, — это калеки, тенями крадущиеся вдоль стен, словно улицу вот-вот накроет дождь снарядов. Они ведут беседы со своими погибшими товарищами или потерянными частями тела, как тот вон безносый солдат.

Ингеборг окидывает себя взглядом — ей кажется, будто она стоит на коленях и не в силах подняться. Она видит детей, которые, смеясь, по очереди натягивают на голову противогаз — бесформенный, словно мучной мешок с двумя маленькими иллюминаторами; видит дрожки, безнадежно застрявшие в яме величиной с кратер. Все вокруг холодное, серое, покрытое грязью, конскими яблоками и обрывками бумаги. Луна-парк закрыли и устроили на его территории лазарет; заработали фабрики протезов, чтобы делать деревянные ноги и стальные руки; уличные фонари не зажигают; кабачки и бары закрываются из-за нехватки спиртного, рестораны — из-за недостатка еды. Вместо этого процветает черный рынок. Она видит, как мужчина в кепке, согнувшись, спешит прочь со свертком, из которого свисают крысиные хвосты. Видит сапог, стоящий посреди дороги, пока пожилая дама не хватает его и не прячет под пальто, которое тоже не может быть ее собственным, потому что слишком длинно и полы его метут улицу. Она видит стоящую на улице женщину, которая плачет, спрятав лицо в ладони. Пустые площади и улицы, заполненные только черными полчищами мух, будто весь город — это гниющий фрукт, а Ингеборг — зрительница, которая не знает, плакать ей, смеяться или аплодировать при виде всех этих сцен.

— Я больше так не могу.

— Что загст ду?[33]

Герберт вопросительно смотрит на нее. Ингеборг отрицательно качает головой.

Когда у нее родились дети, она окончательно перестала видеть себя со стороны. Теперь она начала говорить сама с собой. Она раз за разом ловит себя на том, что бормочет что-то, что у нее вырываются какие-то слова.

— Соня, — говорит она.

— Почему мы должны кого-то терять? — говорит она.

— Потому что то, что у нас остается, может быть важным, — говорит она.

— Соня, — говорит она.

— Почему ты говоришь Соня? — спрашивает Герберт.

Ингеборг будто только сейчас осознает, что бродит с Гербертом по Берлину. Они побывали на Хоэнцоллерндамм: по пустому рынку гулял ветер. Там было больше нуждающихся людей, чем товаров. Никакого запаха мяса и рыбы. То, что осталось, отвезли в город на тачках. Единственное напоминание о жи вотных — сухие остатки конского навоза, пылью носящиеся в воздухе. Все безумно дорого. Здесь продают соленое моржовое мясо. Они никогда не были так бедны с тех пор, как жили в подвале в Копенгагене. Посетители не приходят в ресторан. У людей нет ни денег, ни времени, ни желания. Ингеборг находит яблоню за городом. Она срывает десять яблок, два для каждого из мальчиков, два для Саня, одно для Тейо и одно для себя. Когда она снова приходит два дня спустя, все яблоки с дерева оборваны. Теперь сетка Ингеборг кажется легкой. Она поднимает ее и заглядывает внутрь, не имея понятия о том, что увидит. Три луковицы и репа. От голода у нее кружится голова. Свою порцию еды она отдает детям. Голод вгрызается в нее до самого пищевода, и все же она не хочет есть. Каждый день то же самое и в то же время совершенно другое.