Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 81

— Это поможет?

— Поможет чему?

— Чтобы тут ничего не изменилось, пока все меняется там, снаружи.

Пунь падает на стул за столиком, стоящим ближе всего к прилавку.

— Я знаю, что поможет. Завари-ка нам чаю.

«Пунь такой же, как они», — думает Сань и говорит:

— Разве с войной не так же, как со смертью? Все принимают ее существование, только не тот факт, что она все продолжается.

— Благородный человек знает, что правильно, низкий человек — что хорошо продается.

Сань в курсе, что Пунь просто цитирует фразу, написанную на одном из красных бумажных фонариков над прилавком. В прошлом, когда Сань попал в ситуацию, похожую на сегодняшнюю, он был слишком юн и невнимателен, поэтому теперь пытается в последний раз выразить свое беспокойство.

— Все войны по определению короткие, потому что люди всегда начинают войну, исходя из убеждения, что враг слабее их морально, физически и умственно… и вообще враг менее человек, чем они сами, так что война должна окончиться быстро и обязательно победой.

— Что еще за война? — спрашивает Пунь. — Завари чай.

Сань кивает и идет за водой для чая. Он смотрит на безоблачное голубое небо над двором и думает о своей семье в Кантоне. Он не может объяснить, почему никогда так и не написал им. Вернувшись в зал, он достает чашки, чайники, пиалу и полотенца для чая, надеясь, что занятые руки отвлекут его от тревоги.

— Видишь? — говорит Пунь. — Что бы ни случилось, чай все равно одинаков.

Пожилой китаец откидывается на спину стула, сложив руки на груди. Кажется, он закрыл глаза и сидит с улыбочкой на губах.

«Но это не так, — мысленно возражает Сань. — По крайней мере, не для меня».

Он смотрит на приготовленные для заваривания чая чашки и пиалы, расставленные на столе, и невольно представляет себе генералов, склонившихся над картой и передвигающих войска, роль которых играют прессы для писем и стаканчики для карандашей. В шипении и свисте закипающего чайника ему слышится вой снаряда, дугой пролетающего по небу, ныряющего вниз, к полю боя, и взрывающегося. Как еще он может назвать своего ребенка, если не Франц или Вильгельм?

79

— Будете брать?

— Одна марка унд двадцать два пфеннига, — повторяет Ингеборг.

— Я сказала: две и сорок восемь.

Арчи быстро вставляет:

— Должно быть, это за весь мешок.

Ингеборг кладет руку ему на голову. Дети обычно не мешают, когда она ходит за покупками на рынок у Хоэнцоллерндамм, наоборот, они помогают женщинам проникаться сочувствием друг к другу: у всех есть дети и понимание того, что мы готовы пойти на что угодно, чтобы накормить их и дать им нормальную жизнь.

— Одна и двадцать два.

— Две и сорок восемь — цена для вас.

Жизнь полна компромиссов.

У женщины светлые рыжеватые волосы, поверх которых платок повязан так туго, что кажется, будто ее круглое рябое лицо выдавлено из ткани. Она больше не смотрит на Ингеборг с детьми, ее грубые руки в веснушках поправляют овощи быстрыми мелкими движениями, раскладывают их ровно рядком и стороной покрасивее наружу. На памяти Ингеборг это самое жаркое лето за те годы, что они прожили в Берлине, но она ежится. Пирамидальные хвойные деревья по периметру, лошади и повозки внезапно придают рынку экзотический вид, будто они находятся в другой, гораздо более холодной стране. Она делает вид, будто собирается уйти, ничего не купив. Придется долго торговаться, чтобы сбить цену.

— Что скажете? — спрашивает она.

— Всего сто двадцать пять тысяч.

Ингеборг смеется, подумав, что женщина называет безумную сумму, согласная на то, чтобы начать торг сначала и найти компромисс.

— При Танненберге, — говорит торговка и смотрит мимо Ингеборг.

— Что?

— Боже мой, — вздыхает покупательница за спиной Ингеборг — это с ней разговаривала продавщица. Теперь та женщина делает шаг вперед чтобы поддержать беседу.

Ингеборг опускает взгляд на Арчи с Гербертом. Она не сразу понимает, что речь идет не об овощах, а о пленных, которых захватили немецкие войска. Не менее ста двадцати пяти тысяч русских солдат. До нее доходит, что они больше не торгуются. Смотрит на вялые овощи, которые лежат там, куда она их положила. Можно взять их или действительно уйти. К щекам приливает жар.

— Значит, договорились: две и сорок восемь, — говорит она громко.

Торговка кивает и дает сдачу, не прерывая разговора с той покупательницей. Льеж, Брюссель, Намюр… На этот раз Ингеборг догадывается: это города, захваченные немецкой армией.

Она ничего больше не покупает, но все равно бродит между торговцами, наблюдая. Идет мимо тачек и тележек с горами картошки, мимо палаток с навесами из мешковины, защищающими от солнечных лучей свеклу, лук-порей, репу и яблоки; мимо живых свиней, привязанных к столбикам, вбитым в сухую пыльную землю; мимо свисающих с крюка кур. Сладковатый запах мяса и черные тучи мух над свиной и бараньей вырезкой; жужжащая лента насекомых, ведущая к вонючему углу, где рядами лежат на льду рыбины, тускло блестя чешуей и выпучив единственный видимый глаз. Арчи тянется к рыбе пальчиком, и Ингеборг приходится перехватить его запястье. Она прислушивается к обрывкам разговоров, всматривается в лица женщин. Множество раскрасневшихся щек и размахивающих рук. Она отмечает, что беседы ведутся на повышенных тонах, что странно даже для рынка. И еще цифры. Они влетают в одно ухо и тут же вылетают в другое, но она ухватывает, что численность населения в Германии увеличилась на пятьдесят процентов менее чём за сорок лет и что теперь Германия стала одним из крупнейших центров индустриализации в Европе.

Ингеборг сознательно ходит, положив ладонь на свой растущий живот, словно он — часть этого прогресса. И все же, когда она покидает рынок, в душу закрадывается беспокойство, толкающее ее спуститься по лестнице к метро, вместо того чтобы вернуться домой с задорого купленными овощами.

— Вохин[30] мы идем? — спрашивает Арчи.

Ингеборг не знает. Он едут в центр, сходят с поезда на продуваемой ветрами Потсдамерплац и гуляют, будто туристы, запрокинув голову и рассматривая одно великолепное здание за другим или наблюдая за берлинцами, спешащими куда-то. Руки Ингеборг оттягивают сетки с овощами, мальчики устают все больше и больше. Но она не туристка, и Берлин уже не тот, что раньше. Во-первых, на улицах больше нет молодых мужчин, и вообще мужчин, если уж на то пошло, а во-вторых, изменилось что-то еще, что она пока не в силах определить. Ее подмывает остановить кого-то, чтобы получить простое логичное объяснение. Вместо этого она застывает в задумчивости перед новым кафе на бульваре, пока до нее вдруг доходит, что кафе было здесь и раньше, просто у него поменялось название. Теперь вывеска гласит: «Хаусманн». Ингеборг пытается вспомнить старое название, но оно ускользает снова и снова, и она продолжает бродить по городу в поисках других подобных перемен. У Герберта течет из носа, и она утирает его. Ветер несет по улице бумажки и прочий мусор. Кафе «Пикадилли» превратилось в кофейню «Фатерланд». Отель «Вестминстер» стал гостиницей «Линденхоф». Отель «Бристоль» исчез с Унтер ден Линден. Во многих витринах появились бюстики кайзера Вильгельма. С двумя засыпающими от усталости мальчиками, болящими от напряжения плечами и животом, давно уже давящим на мочевой пузырь, Ингеборг лихорадочно оглядывается по сторонам в поисках общественного туалета — туалет, это по-французски? — и приходит к заключению, что все иностранные слова в городе заменили более немецкими по звучанию. Всюду ее встречают непривычные единообразие и однолиней-ность, и она думает об их ресторане. Она никогда не сможет заставить себя попросить Саня переименовать «Копенгаген». «Но что это я? — говорит она самой себе. — Дания ведь не участвует в этой войне». Она ободряюще улыбается мальчикам.

— Пошли домой.