Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 100

Она утирает лоб: нужно попробовать еще раз. Заводит педаль вверх, наступает на нее одной ногой и сильно отталкивается другой. В этот раз она выжала педаль до самой земли и вдруг почувствовала, как ее подхватила какая-то сила, толкая в спину. Велосипед виляет, но едет она все быстрее. В животе порхают бабочки, зеленые деревья вдоль аллеи проносятся, размазанные скоростью, мелкие камушки хрустят под колесами.

Ингеборг поворачивает на Остерброгаде и несется дальше, к центру города. Глаза слезятся, артрит кусает пальцы, но она не обращает внимания. Всю жизнь у нее было ощущение, что она везде торопится, потому что это ее долг, а теперь она просто быстро едет, потому что может. С одной стороны ее облаивает собака, с другой звонит трамвай. Она никто, и в то же время она — это она сама.

Все вокруг движется, и пока она несется через город с колотящимся в горле сердцем, она думает о том, что всегда считала себя жалкой и даже придумала себе прозвище Никтосен, и тем не менее она всегда была самой собой — Ингеборг. Так было, когда она, Ингеборг Даниэльсен, работала нянькой у торговца Бука и когда работала в булочной придворного пекаря Ольсена, так было, когда она переехала с Санем в подвал на Лилле Страннстреде, а потом на Лилле Конгенсгаде, Ларсбьорнсстреде, Мурсиагаде, где они жили, так было, когда она стала Ингеборг Вун Сун во Фредериксхавне, и когда они вместе с детьми переехали в Берлин, и когда вернулись обратно в Копенгаген. Как это можно объяснить? А никак. В любой момент жизни она считала себя самой собой, и в горе, и в радости, хотя радости выпало ей немного. И теперь, когда она вспоминает любой из отрезков своей жизни, она думает о них именно как об отрезках, которые будут сменяться другими, и смотрит на прежнюю Ингеборг, ту, которая была в том времени, со смесью нежности, иронической отстраненности и мягкого превосходства. Она была наивной, милой, доверчивой — и при этом она постоянно менялась. Она — это она.

Время — это велосипед, набирающий скорость, и Ингеборг со своего седла смотрит на Копенгаген, который тоже не перестает изменяться. Ее сетчатка впитывает картинки, чтобы передать мозгу впечатления, ее легкие вдыхают суету, звуки, влетающие в уши, складываются в странные композиции. Пахнет летом, на шее выступает пот, она уже почти в центре, видит служанок с корзинками на локте, видит посыльных, видит трамваи и детские коляски. Велосипед быстро катится по Вестерброгаде, мимо обелиска, краешком глаза она замечает вокзал, поворачивает голову и смотрит на Тиволи. Мелькнула мысль, не спешиться ли, чтобы постоять у чугунной решетки, как во время их первой встречи, но ей не хочется останавливаться. Ингеборг продолжает крутить педали и видит очередь у входа, но ее в этой очереди нет.

Сегодня 2 июля 1926 года, колеса велосипеда стремительно вращаются, она направляется к Ратушной площади, летит, будто стрела к красному сердцу, которому не хватает шума и возбуждения. Ингеборг думает о Сане, о том, что он исходил весь город, наблюдая за всем, рассматривая все подряд, вежливо кивая каждому встречному, и она не может удержаться, тоже кивает направо и налево — людям, лошадям, автомобилям и зданиям. Она будто видит все вокруг его глазами. Видит детей, купающихся в фонтане с драконом, видит, как вода блестит на солнце. Ингеборг улыбается, поворачивает голову и ее взгляд скользит по строительным лесам за бульваром Вестре. Их покрывает холстина, там что-то сносят, переделывают или строят. Она понятия не имеет, что там, и внезапно понимает: примерно так же и с людьми — ты думаешь, что все знаешь про себя, но нет. Даже города никогда не заканчивают развиваться, а что уж говорить про людей.

104

Герберт стоит спиной к каналу Нюхавн. Снежинки медленно опускаются с неба, редкие и огромные, словно клочки ваты. Скоро Рождество и Новый год прошло уже полгода с тех пор, как умер отец. Герберт собирался загадать желание на Новый год — желание на будущее. В Королевском театре показывают «Плутни Скалена», комедию Мольера. Он видит, как Поуль Реумерт, Хольгер Габриэльсен и еще несколько актеров заходят в театр через боковые двери. Уже смеркается, хотя еще час до того, как у входа начнет толпиться публика. Герберт стоит тут уже давно, и он не чувствует пальцев ног в ботинках. Трамваи первой и седьмой линии едут через Конгенс Нюторв медленно из-за снега, искры из-под колес и на проводах кажутся все ярче и ярче в сумерках, а лица в освещенных окнах четче из-за сгущающихся теней. Конная статуя на площади — черный колосс — как будто выросла из земли.

Герберт думает о матери. Она много работает и кажется такой же, как всегда, но говорит меньше и часто задумывается о чем-то. Спокойна ли она или впала в апатию? Он изучает ее взглядом актера, а потом думает: «Быть может, это я меняюсь». Тут он слышит короткий глухой грохот — выстрелила пушка, отмечающая время. Он ненадолго поворачивает голову. Никакой шпаны не видно, да и сам он уже почти взрослый. Из-за снега вода в канале кажется еще чернее. Как же одиноко, когда тебя никто не понимает. Но что, если это непонимание и делает тебя кем-то особенным? Что, если именно поэтому и существует театр?

В памяти всплывает воспоминание, и Герберт понимает, что ему никогда не стать таким же великодушным, как отец. Был как раз канун Нового года, когда они с отцом шли из кафе «У ратуши». Он был маленьким, и отец держал его за руку. Мальчишки в Вестербро перед праздниками до зубов вооружились фейерверками, и одному из них пришла в голову гениальная идея. Он подкрадывается сзади к отцу и сует хлопушку в его косичку. Они с отцом подпрыгивают от испуга, когда хлопушка взрывается, но отец берет себя в руки и идет дальше, а мальчишки начинают соревноваться, кто еще осмелиться засунуть в косичку китайца всякие штучки. Герберту хочется развернуться, выбить хлопушки и бенгальские огни из рук мальчишек, лягнуть их в лодыжку, но он ничего не может поделать, потому что прекратить все это должен отец. Но Сань Вун Сун так и не оглянулся ни разу. Он и бровью не повел, только на губах под прищуренными глазами играла тень улыбки. Герберт опустил голову, чтобы отец не видел, как по его щекам катятся слезы.

Потом это стало повторяющимся новогодним ритуалом — провожать китайца по Вестербро, закидывая его фейерверками. Герберт старался не ходить в это время с отцом, но теперь он понимает, что все это было напрасно. Есть вещи, от которых невозможно убежать. Всю оставшуюся жизнь он будет идти, держась за руку отца, в косичке которого взрываются хлопушки.

Всю жизнь? Герберт поворачивается кругом и загадывает желание, обещая самому себе: он будет богатым, будет жить в большой и красивой квартире в центре Копенгагена. Он женится на одной из самых красивых девушек города, и у него родятся дети. Но он не станет привязываться ни к своей жене, ни к детям, ни к любому другому человеку на земле. Отношения с людьми для него будут игрой, забавой, песней, а его жизнь — одним длинным веселым представлением. От аплодисментов до «Браво!».

Когда Герберт пришел навестить отца в последний раз в инфекционное отделение Эресуннской больницы, его не пустили из-за опасности заражения. Разговаривать можно было только через закрытую дверь.

— Папа, — зовет он. — Папа.

Никто не отвечает, и Герберт думает: хорошо, что отец не увидит его разваливающихся ботинок.

Он дважды осторожно стучит в дверь.

— Папа, это Герберт. Герберт, твой сын.

Он стучит еще дважды, на этот раз сильнее.

— Это ты… — слышит он, а потом до него доносится тихий хриплый кашель.

— Папа.

Герберт помнит ту дверь, как помнят лица. Три филенчатые панели: четырехугольник побольше в середине, и два поменьше сверху и снизу. Как у человека — голова, тело и ноги. Первоначально дверь была белой, но со временем стала желтоватояичного оттенка. Вблизи под краской видны прожилки дерева. Сучки — как камни, которые обтекает вода в реках. Гладкая и одновременно слегка маслянистая поверхность.