Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 932

Его лицо казалось спокойным, как у человека, готового к любому повороту разговора, но не спешащего раскрывать свои карты. Если маленький человечек за столом и заметил учащенное биение жилки над воротничком белой рубашки, то, вероятно, списал это на духоту позднего лета и на лестничные пролеты, которые Хайнлайн преодолел бегом, чтобы как можно скорее предстать перед следственными органами и начать сотрудничать.

– Речь идет о деле пропавшего человека, – начал комиссар Шрёдер.

– Господина Пайзеля? Значит, есть новости?

Любопытство Хайнлайна было неподдельным. В уме он вновь и вновь прокручивал грядущее объяснение, на котором теперь сосредоточился с особым усилием.

Между тем комиссар Шрёдер сообщил, что коллеги из Берлина проследили путь до портфеля на берегу Ландвер-канала, опросили свидетелей и проанализировали сообщения, которые господин Пайзель отправлял своей супруге с мобильного телефона. Все указывало на самоубийство. Точка.

– Он… покончил с собой? – переспросил Хайнлайн, чья тщательно выстроенная комбинация, казалось, начинала срабатывать, и с печальным видом покачал головой.

– Однако остаются вопросы, – продолжил комиссар.

С этим следовало считаться. На первый вопрос – отсутствие трупа – комиссар Шрёдер, к величайшему облегчению Хайнлайна, ответил сам, сославшись на сложные течения, которые могли унести тело прочь. Гораздо более важный вопрос вытекал из показаний госпожи Пайзель. Розочка вернулась из отпуска и высказала серьезные сомнения по поводу версии с самоубийством.

– В их браке были проблемы, – сказал комиссар Шрёдер. – Но они, как утверждает супруга, помирились; отпуск должен был стать чем-то вроде второго медового месяца. По ее словам, муж с нетерпением ждал поездки, был в хорошем расположении духа и вовсе не склонялся к депрессии.

Хайнлайн, заранее предугадавший и эту реплику, с видимым недоумением развел руками.

– Я знал господина Пайзеля лишь поверхностно. Я ведь не психолог, господин комиссар, я…

– Но вы были одним из последних, кто с ним разговаривал.

– Это верно, – печально кивнул Хайнлайн. – Если б я только мог предположить, что…

– Казался ли он вам человеком, готовым наложить на себя руки?

Хайнлайн провел рукой по ровно выглаженной стрелке на брюках своего костюма и медленно стер воображаемую пылинку между большим и указательным пальцем. Пауза для размышлений была точно рассчитана, как и ответ, который он давно уже приготовил.

– Господин Пайзель показался мне человеком несколько замкнутым. Но… склонным к самоубийству? – Он покачал головой. – Нет. Хотя мой личный взгляд едва ли имеет большое значение. Мы поддерживали вполне дружеские отношения, но наши разговоры касались либо деловых вопросов, либо вопросов гастрономии. Вряд ли господин Пайзель открыл бы мне свое сердце.

– Так это ясно, – медленно кивнул комиссар Шрёдер, будто соглашающийся с внутренним голосом, который подсказывал ему, что все это уже где-то видел, пережил или предчувствовал. – И все же… – Он задумчиво почесал свой лысеющий висок, словно стараясь достать оттуда ускользающую мысль. – И все же я еще ломаю голову над тем, что именно он делал у вас. Ведь человек, решивший свести счеты с жизнью, как правило, идет в места, которые имеют для него значение, что навевают воспоминания, – чтобы в последний раз проститься, оставить в памяти след, вздохнуть, как в юности, на весеннем ветру… Почему же именно гастрономическая лавка? – Он на миг замолчал, будто колеблясь, а затем, чуть нахмурившись, продолжил: – Какие могут быть причины, чтобы человек…

– Деликатесы, – перебил его Хайнлайн, и в этом слове прозвучала вся горечь бессмысленного торжества жизни в ее самом странном и загадочном проявлении.

– Простите?

– Это же лавка деликатесов, – холодно уточнил Хайнлайн. – Семейное предприятие в третьем поколении, господин комиссар. И что касается причин, то я мог бы перечислить их немало. Стиль, например. Атмосфера. Исключительный ассортимент, соединенный с профессиональной консультацией. Во всяком случае, – его глаза сузились, – я полагал, что и вы входите в число моих клиентов именно по этим причинам.

Возмущение Хайнлайна было подлинным. Он полагал, что подготовился ко всем возможным вариантам, но не ожидал такого оскорбления своего тщеславия, которое он воспринял исключительно как личное. Тем не менее нельзя было позволить чувствам взять верх – иначе весь разговор мог бы выйти из-под контроля.

– Вероятно, я выразился недостаточно ясно, – произнес комиссар Шрёдер, вскинув короткие руки. – Я вовсе не хотел вас обидеть.

– Ну что вы, – поспешил возразить Хайнлайн, вновь овладевший собой. – Мне следует извиниться. Я немного напряжен, – добавил он ломким голосом. – Все-таки я до последнего надеялся, что все еще образуется… Бедный господин Пайзель… никогда бы не подумал, что он…

Норберт печально опустил взгляд и мысленно вновь вернулся к своему плану. История, которой он придерживался, была сложной и требовала высочайшей сосредоточенности, чтобы не запутаться в ее хитросплетениях и сохранить над ней контроль. Хайнлайн знал, что ткань этой истории соткана из лжи, предательства и обмана, и все же теперь не имел права позволить себе ни малейшего отвлечения. Угрызения совести и без того безжалостно терзали его, но сейчас на первый план выступила необходимость мужественно и решительно принять свою участь и стоять до конца.

– Госпожа Пайзель выдвинула еще один довод, – сказал комиссар Шрёдер. – Относительно сообщений, которые она получала от своего мужа. По ее словам, они совершенно не соответствуют его характеру – как по тону, так и по той грубости и нецензурности, которой он себе не позволял. Госпожа Пайзель любезно предоставила нам свой телефон для анализа, и наши специалисты после сравнения с предыдущими переписками пришли к схожему выводу.

– И что же это значит?

– Последние сообщения перед его смертью могли быть написаны другим человеком. По крайней мере, этого нельзя исключать.

Хайнлайну пришлось признать, что в запале он зашел слишком далеко. То, что он обозвал бедную Розочку «жирной коровой», являлось непростительной ошибкой, которой уже нельзя было исправить. И все же эту оплошность следовало теперь хотя бы попытаться смягчить.

– Другим человеком? – переспросил он вслух, нахмурив лоб и выдержав еще одну паузу, во время которой его лицо медленно, в тщательно выверенном интервале, прояснилось, словно в нем соединились сомнение и внезапное озарение. – Ром, – пробормотал он. – Не знаю, объяснит ли это что-то, но…

– Ром?

– Кубинский ром, да, – кивнул Хайнлайн. – Господин Пайзель купил у меня бутылку. «Сантьяго де Куба», настоящее сокровище, выдержанное в дубовых бочках двадцать пять лет. Букет невероятный, господин комиссар… – Его взгляд устремился ввысь, затуманенный мечтательным восторгом. – Бархатистый и в то же время насыщенный. Чудесные ноты груши и кокоса. Легкий, но четко уловимый оттенок ванили с нюансами горького шоколада, сандалового дерева и… – Он на миг замолчал, моргнул. – Простите, не стоило мне так отвлекаться. В любом случае… – он слегка откашлялся, – у такого напитка солидная крепость, и, разумеется, пить его нужно с осторожностью. Я думал, что это подарок для супруги господина Пайзеля, но когда собирался упаковать бутылку, он сказал, что в этом нет необходимости.

– Вы думаете, он был пьян?

Хайнлайн выдержал взгляд ледяных голубых глаз.

– Я лишь делюсь с вами своими наблюдениями.

– Коллеги из Берлина прислали видеозапись с камер наблюдения, – сказал комиссар, его пальцы забегали по клавишам компьютера. – С главного вокзала.

Он повернул монитор в сторону Хайнлайна. На экране открылось окно, и Норберт с неподдельным интересом подался вперед, разглядывая мерцающие черно-белые кадры, на которых на перроне маячили смутные силуэты.

– Коллеги восстановили хронологию событий, – пояснил комиссар Шрёдер. – Дата и время совпадают.

Хайнлайн уставился на мерцающую строку с цифрами в верхней части экрана. В голове его промелькнула мысль, но он не дал ей оформиться до конца, а вместо этого машинально пригладил идеально ровный пробор – и вдруг увидел самого себя: худощавую, призрачную фигуру в белой рубашке и черных брюках, с портфелем под мышкой, пересекающую платформу наискосок и исчезающую в толпе справа.