Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 898

– Сегодня – нет.

– Этот придурок все равно ничего не замечает, – прорычала Роттман, чья лексика, по всей видимости, передалась сыну вместе с близко посаженными глазами.

– Фрау Роттман, умоляю…

– Тут что-то нечисто, – пробормотала она, окинув лавку подозрительным взглядом. – Сначала пропал Бертрам, теперь – мой Никки…

– Двенадцать, – негромко подметил Марвин.

И вновь скрылся за кухонной дверью.

Глава 22

Вскоре после того, как госпожа Роттман тяжелой походкой покинула лавку, дверь вновь отворилась, впустив первого за день покупателя. Молодой человек заказал минеральную воду, латте макиато и кусочек паштета, выбрал столик у окна, торопливо развернул газету, скрыв за ее шелестящим занавесом свое лицо.

Меж тем за распахнутой дверью кухни все еще слышался тот самый назойливый скребущий шорох. Хайнлайн исполнил свой долг добропорядочного хозяина – принес заказ, церемонно расставил посуду – и, поддавшись тревожному наитию, направился вглубь кухни выяснить источник этих звуков.

Лишь когда Хайнлайн сделал шаг в сторону, взгляд его упал на парня, припавшего к плиточному полу. В первый миг Норберт растерялся, не поняв происходящего. Во второй – разглядел в руке у юноши жесткую щетку, которой тот с сосредоточенным усердием натирал кафель. В третий – понял с болезненной ясностью, что именно очищал Марвин. Он наклонился и, бледнея, разглядел постепенно стиравшиеся до едва заметных полос черные следы – циркульные отпечатки подошв замшевых ботинок Адама Морлока, оставленные им здесь в предсмертных судорогах.

– Довольно, – проговорил Хайнлайн, ощущая сухость во рту. – Я сам этим займусь.

– Уже почти закончил, – запыхавшись, отозвался Марвин, не прерывая движения.

– Я сказал: оставь. Я сам.

Голова парня взметнулась, испуганный взгляд встретился с глазами хозяина. На лбу Марвина блестели капли пота. Хайнлайн бросил стремительный взгляд через кухонную дверцу в зал: клиент, коренастый человек с щетинистым подбородком и козлиной бородкой, по-прежнему сидел, погруженный в чтение, и, казалось, вовсе не услышал его резкого окрика.

Сдерживая себя, Хайнлайн выпрямился.

– Мы вот-вот закроемся, – деловито произнес он, обращаясь к Марвину. – Еще надо навести порядок в зале.

Марвин, подчинившись, поднялся, взял ведро и вылил воду в глубокую раковину. Хайнлайн, массируя переносицу большим и указательным пальцами, выдавил из себя:

– Прости. Я… слегка на взводе.

Это было правдой. Хайнлайн и впрямь был напряжен до предела. И все же так грубо наскочить на Марвина, своего молчаливого спасителя и незаменимого помощника, было непростительно. Тот ведь уберег его от смертельного удара током, оставаясь при этом неизменно преданным…

Юноша отнес ведро к стеллажу с чистящими средствами. Шкафчик его стоял распахнутым; взгляд Хайнлайна скользнул по висящим на вешалках халатам, задержался на тяжелом ящике с инструментами. Мысль, блеснувшая в сознании, подтолкнула его на идею.

– Завтра, когда будет время, глянь, пожалуйста, на вытяжку над плитой, – предложил Хайнлайн, указывая на хромированную громаду над газовыми конфорками. – Но не сейчас, – погасил он порыв рвущегося к работе юноши. – Завтра вполне сгодится.

В зале зазвенел колокольчик – последний посетитель покинул лавку. Когда Хайнлайн убирал со стола, его взгляд задержался на тарелке: паштет был съеден едва ли до половины. Разочарование было горьким, но даже этот уполовиненный кусок был предпочтительнее вовсе пустующих столиков.

– Каштан сегодня можно не поливать, – сказал он Марвину, когда они спустя некоторое время уселись на скамью перед магазином. – Похоже, дождь грядет.

Вечернее небо, затянутое густой синевой, уже собирало над зданием банка свои тучные влажные своды. Легкий ветерок, словно разрывая пленку душного воздуха, трепал зябко дрожащие зонтики у уличной закусочной.

– Ах, этот запах! – воскликнул Хайнлайн, театрально раздувая ноздри. – Ты только вслушайся: аромат влажной земли… Хотя, строго говоря, дождь сам по себе не имеет запаха. Но когда капли его попадают на высохшую почву, когда ветер вырывает из земли пряные молекулы масел и смол, тогда мы чувствуем это предвестие его дыхания, еще до того, как упадет первая капля…

Он извлек из кармана коробочку с сигарами, похлопал себя по другим карманам, безуспешно разыскивая зажигалку, и, сохраняя видимость занятости, убрал их обратно. Мизансцена была сыграна, повторять акт было бы излишним.

– Нам следует навестить госпожу Роттман, – продолжил он вполголоса, словно продолжая диалог с самим собой.

Марвин пригубил свой яблочный сок. Лучи заходящего солнца отражались в линзах его очков, вспыхивая огненными отблесками, будто сами стекла возгорелись изнутри.

– Вдруг ей потребуется помощь, – объяснил Хайнлайн, избегая называть по имени то, что очевидно витало в воздухе. – Она ведь с трудом передвигается, а теперь, когда…

Фразу он не успел окончить. Мысль о том, чтобы озвучить смерть Никласа Роттмана, казалась ему не только безвкусной, но и нечестивой — словно пытаться произнести нестерпимое вслух. Марвин же, в своей немногословной непроницаемости, не спешил нарушать молчание, да и сам не вздумал бы заводить разговор об этом, и Хайнлайн не собирался насильно врываться в эту тишину.

Что касалось мотива Марвина, то Хайнлайн мог лишь о нем догадываться. Но их связывало молчаливое соглашение, тайный пакт – будто то, о чем не говорят, не происходило вовсе.

Ветер усилился. Каштан зашумел листвой, зонты у закусочной панически затрепетали. Госпожа Лакберг, владелица копицентра по соседству, спешно заперла дверь, кивнула Хайнлайну на прощание и поспешила к оперному театру. Ей навстречу шествовали две женщины из муниципального контрольного ведомства.

– Пора бы тебе отправляться домой, – сказал Хайнлайн, поднимаясь. – Не хватало еще, чтобы ты промок.

Марвин молча отправился прочь. Норберт тем временем запер магазин и вернулся на кухню. Соскребая последние черные полосы с плитки, он краем глаза следил за тем, как за окнами проходят те самые женщины из контрольного ведомства. Первые крупные капли посыпались на тротуар, оставляя темные пятна на камне, разбивались о стекла припаркованных автомобилей. Почти все машины имели законные разрешения – парковочные талоны или карточки местных жителей.

Лишь под стеклоочистителем небесно-голубого «Мерседеса» дрожал на свежем ветру белесый клочок штрафной квитанции.

Глава 23

И этой ночью Хайнлайну вновь дурно спалось. Сон его был тяжел, мучителен, полон липких неуловимых видений, которые, однако, рассыпались при пробуждении, оставляя лишь глухой, грызущий осадок. И когда на рассвете он, весь в холодном поту, сползал со своего узкого ложа, в котором в последнее время каждая складка простыней казалась ему оковами, тело его отказывалось повиноваться, словно за ночь кости наполнились свинцом.

В кухне он действовал механически, точно в дурмане, выполняя давно отработанные движения. Когда же извлек из духовки форелевые паштеты – задуманные, по замыслу его уязвленного тщеславия, как миниатюрные отражения луковичных куполов русских соборов, – результат явился оскорбительно банальным: безликость их форм обескураживала.

Сквозь тишину раздалось резкое, как царапина по стеклу, хриплое шипение детской радионяни. Хайнлайн, встрепенувшись, поспешил наверх. В узком лестничном пролете его встретил отец – седой, иссохший, с лицом выцветшей гравюры, – твердо уверенный, будто направляется на партийный вечер вместе с покойным отцом Кеферберга и заместителем районного руководителя СНМ[272].

Хайнлайн бережливо сопроводил старика обратно в квартиру, помог облачиться в чистую пижаму, усадил его перед телевизором, где тот, удовлетворенно урча, погрузился в созерцание очередной программы.

Спускаясь обратно, Хайнлайн замешкался на пролете ниже и, поколебавшись, решился позвонить в дверь госпоже Роттман. Долго никакого ответа не было; лишь спустя несколько мучительных мгновений в глуши квартиры послышались шаркающие шаги. Дверь отворилась, и Хайнлайн, заранее зная, что его ждет, задержал дыхание, чтобы потом вновь осторожно задышать ртом и избежать первого удара вонючей волны.