Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 890

До глубокой ночи Хайнлайн пребывал в стенах госпиталя. Головокружение и тошнота, равно как и утрата обоняния вместе с вкусовыми ощущениями, были объяснены последствиями падения: первые симптомы, правда, к утру отступили, тогда как вторые остались безжалостно неизменны. Компьютерная томография не выявила ни трещин в черепе, ни повреждений мозга, что внушало надежду. Однако окончательный диагноз можно было поставить лишь по прошествии длительных неврологических исследований. Несмотря на настоятельные рекомендации оставаться под наблюдением, Хайнлайн, приняв всю ответственность на себя, покинул больницу и направился домой.

Дома он застал Марвина спящим на диване, а из соседней комнаты доносился храп отца. Хайнлайн осторожно укрыл парня и, бесшумно покинув квартиру, спустился вниз.

На кухне он провел ряд испытаний, пробуя горчицу, мед и всевозможные приправы. Результат был удручающим.

Положение казалось безнадежным. Но еще не все было потеряно, ибо Норберт Хайнлайн был не одинок: за его спиной стояла вековая традиция, хранимая в зачитанной до ветхости, изрядно потрепанной тетради.

Он перелистывал страницы старинной книги рецептов, всматриваясь в изогнутый шрифт Зюттерлина[266] – почерк деда – и в резкие, угловатые примечания отца. Тот обладал сносным даром рисовальщика: не раз изображал пирог в разрезе или аранжировку блюда, порой даже цветочную вазу. Среди этих набросков встречались и изображения румяной молодой женщины с большими смеющимися глазами в халате за прилавком – одно из немногих воспоминаний о матери Норберта Хайнлайна, скончавшейся всего через несколько часов после рождения ее единственного сына.

Сам Хайнлайн иногда вписывал сюда мимолетные мысли или короткие стихотворения – например, то, что он посвятил своей крестнице в Сомали. Что касалось рецептов, то здесь он ограничивался краткими пометками, ибо основной замысел всегда жил в его воображении. Он ассоциировал ароматы с образами зарисовок и выстраивал из ингредиентов ландшафты; коль скоро он углублялся в работу над рыбным пирогом, запах тушенной в красном вине трески, запеченной спаржи с морской солью и свежего майорана складывались в единую, почти живописную картину – и перед его мысленным взором вставал луг на атлантическом побережье Франции, где под утренним зимним ветром сгибались стебельки травы.

Ароматы он более не ощущал, но стоило ему сомкнуть веки, как каждая деталь вставала пред ним в своей полной живости: чайки на стальном небосклоне, холодноватый оттенок солнечного света, отражающийся в замерзших лужах, и песок, вихрями взлетающий над краем дюны.

Нет, не все еще было утрачено…

На заре Норберт Хайнлайн принял решение. Он надел поварской колпак и халат, натянул одноразовые перчатки, разложил свои орудия труда – и принялся за работу.

Глава 12

– Ах, господин Хайнлайн… да вы просто… художник! – воскликнула мадам Дальмайер.

Прежде Норберт Хайнлайн отвечал на это с кротким протестом. Теперь же то, что он молча поставил перед ней на фарфоровую тарелку, не поддавалось иному определению.

– Какой аромат!

Старушка, в восторге склонившись над своей порцией, закрыла глаза и с удовольствием вдохнула через нос. Хайнлайн, стоявший у прилавка, сделал то же самое. Конечно, он ничего не почувствовал – но он видел картину: то готическое витражное окно, с которым у него всегда ассоциировался этот рецепт и которое он теперь воплотил по памяти в своем произведении.

В центре ломтика паштета сияло белое солнце, вырезанное из хвоста омара, окруженное звездочками перца в золотистом желе из куриного бульона. Гарниры Хайнлайн уложил в виде заостренной дароносицы: тончайшие ломтики моркови, листья мангольда и хрустящие полоски бекона, обжаренные до прозрачности.

Сначала он был крайне осторожен и щепетилен. Теперь же действовал уверенно, тщательно следуя старой кулинарной книге. Но если раньше Хайнлайн экспериментировал с ингредиентами, то теперь заботился о форме. Чем дольше он этим занимался, тем смелее становился, создавая скульптуры, игривые коллажи, – и так открыл в себе неожиданное, доселе неведомое дарование.

Марвин принес даме чай. Парень сильно изменился к лучшему: новые очки с тонкой оправой из нержавеющей стали удивительно шли ему, прыщи на щеках постепенно исчезали. Он с охотой заботился о Хайнлайне-старшем, подолгу сидел с ним наверху, а в магазине уже освоил множество новых задач – обслуживал клиентов, принимал оплату…

Поскольку Хайнлайн, невзирая на всю свою осмотрительность, не мог исключить нового промаха – наподобие тогдашней путаницы между солью и сахаром, – он просил Марвина дегустировать каждое блюдо. Тот, как всегда, отзывался кратко «х-хорошо», и это утешало. А когда Хайнлайн говорил, что они с ним – отличная команда, лицо Марвина сияло неподдельной радостью.

Госпожа Дальмайер велела принести счет и дала чаевых на один евро больше обычного. Когда она неторопливо зашаркала прочь из лавки в залитое солнцем летнее утро, Хайнлайн с улыбкой провожал ее взглядом.

Он никогда прежде не называл себя художником – подобное сравнение казалось ему несколько неуместным. Но теперь, возможно, настало время взглянуть на это иначе.

Глава 13

– Разрешите?

Адам Морлок постучал костяшками по дверной раме, отворил маятниковую дверь и шагнул на кухню. Хайнлайн, склонившийся с большим ножом над разделочной доской, не отвечал.

– Можно спросить, что вы…

– Паштет со сморчками, – пробормотал Хайнлайн, не отрывая взгляда от янтарного батона на доске. – Я думаю, – он нежно коснулся корки подушечками пальцев, – ему не помешало бы еще полчаса отстояться.

Морлок приблизился, не скрывая любопытства. Это было не впервые, когда он появлялся в неурочное время. Сперва – робко, почти смущенно; но после того как Хайнлайн не раз заверил его в искренней радости видеть его здесь, Морлок, как будто это подразумевалось само собой, наслаждался теперь своим привилегированным положением: наблюдать за мастером в час творения.

– Вы, похоже, немного простужены, – заметил он.

– Пустяковый насморк, – Морлок потер заложенный нос. – Мелочь.

– Уже завтракали?

– Нет. Господин Кеферберг несколько… недомогает.

– Ах вот как…

– Ничего серьезного, – промямлил Морлок в нос. Его волосы, прежде зализанные назад, отросли и теперь, став жидковатой пепельно-серой гривой, ниспадали на плечи. – Надеюсь, я не заразил его… Я ведь у него единственный постоялец. Кажется, его дела идут неважно…

– Гостиница Кеферберга и мой магазин – старейшие заведения на площади. – Хайнлайн тихонько надавил лезвием на блестящий паштетный батон. – У него и вправду есть трудности, но есть и выдержка.