Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 882

– Ему почти сто лет, – сказал он, указывая на старинный циферблат. – До сих пор ни на минуту не сбивается – с тех пор как дед открыл лавку.

Закусочная размещалась в передней полукруглой части низкого краснокирпичного здания в стиле Баухаус. В двадцатых годах прошлого века его построили как трансформаторную подстанцию. Во времена деда Хайнлайна здесь находился общественный туалет, при отце – газетный киоск, а теперь, после многих лет запустения, над окнами на фасаде сияла розовая неоновая вывеска WURST & MORE[260].

– Тогда дед был всего на пару лет старше тебя, – сказал Хайнлайн. – Но он точно знал, что самое главное – это качество, Марвин. И всегда этого придерживался, как и я. Сейчас это звучит старомодно, но мы по-прежнему здесь. – Он кивнул Марвину. – Точь-в-точь как и эти часы.

Из-за поворота донесся гул – мимо пролегала трамвайная линия, скрываясь в тени массивного дома в духе югендстиля[261] и направляясь в сторону центра. Навстречу ветру затрепетали зонты у киоска, поднялись клочки бумаги.

– Смотри, – сказал Хайнлайн, указывая на молодой каштан. – Появляются первые листочки.

Лицо Марвина просветлело – он очень любил это дерево. В прошлом году муниципальные службы отремонтировали тротуар и высадили прямо перед лавкой каштан, который, к досаде Хайнлайна, вскоре был раздавлен мусоровозом. После нескольких безуспешных жалоб в администрацию он наконец получил разрешение, и они вместе с Марвином посадили новое дерево.

Из подъезда за их спиной донесся лай. Дверь рядом с витриной распахнулась, и плотный коренастый пес на поводке вытянул на улицу молодого мужчину в мятом спортивном костюме, в шлепанцах и футболке «Кэмп Дэвид».

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Хайнлайн.

Никлас Роттман не обратил на это внимания. В двух этажах над лавкой находилось четыре квартиры. Одна пустовала уже много лет, другую Хайнлайн сдал тихому господину Умбаху, а в третьей, прямо над его собственной, жили Роттман и его мать. А вместе с ними – и этот пес неопределенной породы, нечто среднее между терьером, бульдогом и, возможно, жесткошерстной таксой. Тот стремительно подбежал к каштану, поднял заднюю лапу и помочился на ствол. Хайнлайн почувствовал, как Марвин рядом напрягся. И Роттман тоже это заметил.

– Проблемы? – фыркнул он сонно.

Норберт Хайнлайн не стал даже пытаться выдержать колючий взгляд его близко посаженных глаз и сосредоточил взгляд на начищенных носках своих лакированных ботинок, пока па́рящая струя мочи ударялась о тонкий ствол каштана. Что ж, по крайней мере, это было лучше, чем когда собака справляла нужду прямо в подъезде – а такое уже не раз случалось.

Хайнлайн передал матери Роттмана наилучшие пожелания, кинул взгляд на часы над киоском, встал, поднял железные решетки на витринах – и в первый раз в жизни открыл магазин на две минуты раньше обычного.

Глава 3

Остаток дня также шел по строго заведенному порядку. Хайнлайн занимался магазином: звонил поставщикам, обслуживал клиентов, продавал сардинский овечий сыр, маринованные лисички и трюфельные пралине, пока Марвин расставлял товар на полках, подметал пол и время от времени поднимался в квартиру, чтобы навестить старика Хайнлайна.

Незадолго до полудня атмосфера в лавке оживилась. Как всегда, пришла старая госпожа Дальмайер, чтобы, по ее выражению, позавтракать во второй раз. Заглянул Иоганн Кеферберг из своей пансионной напротив – обмолвиться несколькими словами и оставить список заказов для своего утреннего шведского стола.

Появился и мужчина с родимым пятном – во второй половине дня, как обычно. Он съел свой паштет за правым из двух столиков у окна и, к удивлению Хайнлайна, когда тот принес ему второй эспрессо, пригласил присесть.

– Паштет, как всегда, превосходный, – похвалил мужчина, промокнув пухлые губы салфеткой. – Просто исключительный.

Марвин стоял у витрины с фруктовыми бренди и натирал изогнутые латунные ручки. Перед магазином на солнце блестел небесно-голубой S-класс, позади него поток машин мучительно и вязко пробирался через перекресток.

– Мне приходится много ездить по делам, – продолжал мужчина своим звенящим голосом, – так что я повидал немало. Но такое… – он развел руки, и пиджак натянулся на его широкой груди, – такое теперь встретишь нечасто.

Хайнлайн сдержал желание осведомиться, что именно тот подразумевает под «делами». В лавке Хайнлайна уже сто лет царила вежливая, пусть и несколько поверхностная манера общения. Личная жизнь здесь свято уважалась, и клиентов обслуживали учтиво, не докучая им навязчивыми расспросами.

– Главное – уметь расставлять приоритеты, – сказал Хайнлайн. – В моем случае это…

– Качество!

– Именно.

– Больше ничего не имеет значения, – пророкотал мужчина с родимым пятном, выпуская вибрирующее «р» и усиливая шепелявость движением языка о зубы. – В наше время об этом слишком быстро забывают. Всем подавай быструю прибыль, чтобы…

– Сорок девять! – внезапно воскликнул Марвин.

Он выпрямился перед витриной. Куда именно был устремлен его взгляд – на банки с вареньем, баночки с икрой или на кулечки с трюфельными конфетами, – угадать было невозможно.

Гость Хайнлайна отодвинул стул, закинул ногу на ногу, перевел взгляд на Марвина и начал крутить большие пальцы перед выпуклым животом. На безымянном пальце левой руки поблескивало золоченое кольцо с синим агатом.

– Шестьдесят два, – пробормотал Марвин, теребя в руках тряпку.

Хайнлайн неловко поигрывал с солонкой.

– Что ж, не буду вас больше задерживать, – сказал мужчина с родимым пятном, расстегнул молнию своей кожаной сумочки, выложил три купюры и, как обычно, прижал их солонкой. – У вас, видимо, еще много…

– Тридцать! – сказал Марвин.

– Точно. – Хайнлайн улыбнулся. – Тридцать евро.

Марвин обратился к ним. Косые лучи вечернего солнца блеснули в его толстых стеклах. Он отвернулся и снова принялся натирать латунные ручки.

– Он любит считать, – пояснил Хайнлайн.

– Я заметил, – усмехнулся гость и пригладил пепельную прядь, повисшую над родимым пятном.

Хайнлайн отметил про себя, что волосы, зачесанные назад с нарочитой строгостью, на затылке были откровенно длинны – шевелюра напоминала ему Франца Листа, чьим именем, впрочем, нарекли и тех забавных листьевых тамаринов[262].

– Ваш сын?

– Увы, нет. То есть… не по крови.

– Но вы относитесь к нему как к сыну. Он производит впечатление необычного юноши.

– Так и есть.

– Но вряд ли он сможет унаследовать ваше дело?

– Нет. У Марвина… – Хайнлайн кашлянул. – У него другие таланты. Мы еще выясним, какие именно.

Он застенчиво замолк, смущенно разглядывая вены круглой мраморной столешницы. По традиции, в лавке Хайнлайна было неуместно задавать личные вопросы.

– Простите, если преступаю границу, – извинился мужчина с родимым пятном, – но позвольте полюбопытствовать, намечается ли у вас преемник?

– Нет. То есть… да. – Хайнлайн слегка запнулся. – В том смысле, что спросить вы имеете полное право, а ответ мой – «нет». А если точнее ответить на ваш вопрос, то…

– Значит, вы – последний.

– Похоже на то.

– Жаль, – вздохнул мужчина с родимым пятном и встал. – Очень жаль.

Он направился к двери, но Хайнлайн опередил его и открыл сам. Над головами зазвенел колокольчик, навстречу ворвался пряный весенний воздух. Постоянный клиент моргнул, прищурившись от солнца, поправил галстук под мясистой складкой подбородка и спустился по трем ступенькам на тротуар.

– Впереди еще есть пара лет, – сказал Хайнлайн ему вслед. – Когда-нибудь ведь все уходят на покой…

– Верно. – Мужчина с родимым пятном ответил ему улыбкой, вытащил ключи из внутреннего кармана жакета и направился к своему небесно-голубому «Мерседесу». – Вопрос только, – пробормотал он на ходу, – хватит ли сил дотянуть.