Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 873

Были и вечеринки. На рождественских посиделках клиники я, как всегда, выпил две маргариты, пока шел обмен символическими подарками. Все было совершенно нормально. Нелепо было подумать, что всего пять лет назад я со страхом и надеждой ждал письма от Винса. Правда, сейчас я примерно с этими же чувствами ждал известий от губернатора.

Мы находили разумные объяснения. До ухода с поста губернатора Маколиффа еще естается какое-то время. Возможно, он подходит к этому решению с осторожностью, подробно изучая наше ходатайство и выводы своих сотрудников.

Декабрь перешел в январь. Праздники уступили место долгим будним дням. Стояли холода, но яркое солнце пыталось реанимировать увядшую траву. До нас опять дошли слухи, что губернатор Маколифф серьезно рассматривает возможность участия в следующих президентских выборах. Нам говорили, что он наслаждается последними днями на посту и уже оказал радушный прием сотрудникам своего преемника Ральфа Нортхэма. Мы гадали – хороший это знак или плохой?

Мы прочитали, что губернатор Маколифф помиловал мужчину, отбывавшего 23 года за вооруженное ограбление[253]. Затем он даровал свободу женщине, отбывавшей тридцать лет за статью о наркотиках. Мы подсчитали количество помилований, которые он предоставил за время пребывания на этом посту – 227, больше чем любой другой губернатор в истории штата.

Мы провели в напряжении всю первую неделю января. Затем вторую.

Порой ожидание навевает задумчивость. Пытаясь отделаться от волнений из-за отсутствия новостей от губернатора, я невольно вспоминал о том, с чего начиналась вся эта история.

28 июня 2004 года Винс Гилмер убил своего отца. А я, Бенджамин Гилмер, тогда работал в Габоне. Мы были на разных континентах, но я обнаружил новую точку пересечения наших жизней.

Согласно моим дневниковым записям, в день гибели Долтона Гилмера моя группа выехала в деревню Бифун в рамках оказания помощи населению окрестностей Ламбарене. После долгой поездки на грузовике по видавшим виды дорогам мы остановились у хижин, между которыми бродили куры и собаки. В центре стоял домик, обшитый ржавыми листами железа и старой фанеры. Сквозь щели в стенах и потолке пробивался дымок изнутри. На деревянном кресле у дома сидела женщина в цветастой рубашке и фартуке. Она запрокинула голову, а молодая девушка расчесывала ее густые черные волосы. Ее окружала свита детишек, рядом восседал пожилой мужчина. Все взгляды были устремлены на нее. Было совершенно понятно, кто здесь начальник.

Мы вылезли из грузовика, и наша главная медсестра Мама Софи поздоровалась с женщиной. Я тоже улыбнулся ей. Ответной улыбкой меня не удостоили.

– Кто это, жена вождя? – спросил я у Мамы Софи.

Она рассмеялась.

– Нет, Бенджамин. Перед вами вождь этой деревни, собственной персоной.

Я мобилизовал знания французского и засвидетельствовал почтение. На мне был медицинский костюм, покрытый дорожной пылью и пропитавшийся потом. Вождь ответила мне тем же и поблагодарила за работу, которую мы собирались сделать.

Затем она сделала нечто удивительное. Встала со своего кресла и жестом велела мне садиться.

– Садитесь, доктор! – сказала она по-французски.

Для начала я помедлил. Я не знал, что диктуют местные обычаи – не лучше ли отказаться в знак почтительности и уважения к ее власти? Социальные нормы в Габоне бывают очень путаными.

Но ее взгляд был таким искренним и приветливым, что я решил принять ее приглашение в буквальном смысле. Я подошел и скромно присел на ее трон.

Она улыбнулась и притронулась к моему плечу.

– Сегодня главным будет этот американский врач, – сказала она вновь на французском.

Неважно, что я был всего лишь студентом третьего курса медицинского факультета. Весь день, пока мы с Мамой Софи лечили детишек от малярии, шистосомоза и недоедания, я думал о том, что сказала вождь. Она напомнила мне о том, что я обязан не только лечить ее людей, но еще и быть их лидером и заступником, пусть даже только временно. Она поверила мне, потому что понимала, что мы пришли служить и сострадать ее народу.

За без малого пятнадцать лет учебы никто не воодушевил меня так же, как эта женщина. Она посмотрела мне в глаза и попросила меня, чужеземца, помочь ее людям, как если бы они были моими соотечественниками.

Не поэтому ли я захотел стать семейным врачом? Чтобы лечить не только отдельно взятых людей, но и их семьи, их деревни? Чтобы менять жизнь к лучшему в более широком смысле, работая ради блага семей и процветания местного населения?

В тот день в Бифуне я пришел к новому пониманию того, что Альберт Швейцер подразумевал под благоговением перед жизнью. Раньше я считал эту фразу своего рода философским анахронизмом. Я знал, что это попытка Швейцера сформулировать основу этической теории и что он пришел к этой мысли после опасного столкновения с бегемотом на реке Огуэ. Вот что он пишет в своей автобиографии:

Но я не cовсем понимал, что имел в виду Швейцер, пока не оказался в нескольких милях от реки Огуэ. То, что всегда казалось простым и очевидным, представилось мне глубоким и дерзновенным. Уловить суть этой простой идеи мог бы и ребенок. Но как нравственное убеждение, которым человек руководствуется ежедневно, она обладает невероятной силой. Возможно, это главное дело человеческой жизни.

Все эти мысли проносились в моем сознании, когда я рассеянно занимался своими повседневными делами, с минуты на минуту ожидая объявления о решении губернатора. Я думал об Альберте Швейцере, идущем к своим пациентам мимо кур и бродячих собак; о Винсе Гилмере, выпускающем мышей в поле у окраины Кэйн-Крик; о пасторах, соборующих умирающих прихожан. Я вспоминал, как в окружении близких моего пациента извлек из его гортани дыхательную трубку.

Я вспоминал людей, о которых рассказывал Винс. Тех узников из тюрьмы. Юношу, которому по ночам слышались голоса. Мужчину среднего возраста, который говорил о своем воображаемом друге как о реальном человеке. Пожилого человека с жестокой деменцией, который даже не сознавал, что сидит в тюрьме.

Что значит благоговение перед жизнью для таких людей? Для Винса? Есть ли в этом хоть что-то, перед чем благоговеть?

Казалось бы, ничего. Но как раз об этом и говорит Швейцер: истинное благоговение подразумевает сострадание к отчаявшимся, обездоленным, отверженным. Оно охватывает больных и здоровых, бедных и богатых, свободных и лишенных свободы, наркоманов и воров, убийц и их жертв. Благоговение перед жизнью абсолютно.

Вот почему это так трудно и так необходимо.

Швейцер обрел благоговение перед жизнью в Экваториальной Африке, а Винс – в Аппалачах. Я обретал его в этих же местах, но еще и в убогих залах свиданий тюрем Уолленс-Ридж и Мэрион. Мы, трое врачей, обрели путь к благоговению через исцеление других людей. И я понял, что моя жизнь обретает смысл, когда я иду по ней рука об руку со своими пациентами.

Мне пришла в голову мысль, зачатки которой крепли уже несколько месяцев. С той самой ночи перед резиденцией губернатора я постоянно задавался вопросом о том, почему правосудие и медицина обычно настолько далеки друг от друга, настолько обособлены как в политике, так и в личной жизни людей. Ведь неоспоримо, что они переплетаются как две змеи кадуцея, извечного символа медицины. И тем не менее эти два вида деятельности обычно изолированы друг от друга.