Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 859

К счастью, на сцене я буду не один. Для участия в докладе из Мэриона приехал доктор Энгликер. Сначала я познакомлю собравшихся с делом Винса и покажу, как когнитивные предустановки участников процесса переросли в пристрастность. А потом доктор Энгликер расскажет о допущенных в этом случае экспертно-криминалистических ошибках.

– Будете выступать у меня на разогреве, – рассудил он, когда мы ждали своей очереди.

Конференция проходила в большом банкетном зале старинного отеля. Я провел немало времени на похожих медицинских конференциях с точно такими же длинными прямоугольными столами, бутылками воды и дрянным кофе. Обычно я с нетерпением ждал окончания докладов, чтобы отправиться поужинать в более привлекательное место.

Но здесь я был в чужой компании. Юристы были в костюмах. Собственно, и я тоже, но свой я купил в 1990 году на похороны дедушки, и других у меня не было. Стоя за кулисами, я нервно поглядывал на аудиторию. Я врач, а не юрист. Мне вспомнился Винс, путавшийся в процессуальных правилах.

Перед выступлением кто-то вручил мне бокал пива. Я вышел к трибуне, сделал глубокий вдох и посмотрел на свои записи.

– Наверное, мне нужно было стать юристом. На медицинских конференциях пиво не подают, – начал я.

Аудитория доброжелательно рассмеялась, я немного успокоился и начал показывать слайды.

На первом была фотография Альберта Швейцера, играющего на органе. Я сказал, что еще со студенческих лет вдохновляюсь его принципом благоговения перед жизнью, который гласит: «Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что препятствует жизни или уничтожает ее».

– Хочу задать всем собравшимся простой вопрос. Что такое правозащита? – продолжил я.

Сначала наступила тишина. Было слышно, как кто-то водит вилкой по тарелке. Потом кто-то сдавленно кашлянул. Наконец, высказался молодой человек из первого ряда:

– Правозащитник выступает от лица тех, кто лишен голоса.

Я кивнул и показал следующие четыре слайда: моментальный снимок Винса, печально взирающего из-за решетки; панораму кукурузных полей в окрестностях Кэйн-Крик; старинную фотографию больницы Бротон; мое фото в Габоне в окружении пациентов, сделанное 28 июня 2004 года, в день смерти Долтона Гилмера.

Этими образами я хотел показать, как жизненный путь Винса пересекся с моим собственным.

– Впервые узнав о Винсе Гилмере, я пришел в ужас. О том, чтобы защищать его, не могло быть и речи – мне хотелось быть как можно дальше от него, – проговорил я. – Я необъективно судил о том, что и почему совершил этот человек. Как раз в этом и заключается проблема отношения к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны.

На следующих слайдах цитировались высказывания разных людей, пытавшихся объяснить случившееся в июне 2004 года, – детектива Мартина, доктора Фикса, Николь Прайс, судьи Лоу, доктора Бюи, меня самого и, наконец, Винса.

– Это похоже на фильм «Расёмон». Каждый рассматривает историю под своим углом зрения, и каждому кажется, что он делает свое дело, – заметил я.

Я продемонстрировал это на собственном примере – перечислил несколько десятков возможных диагнозов Винса, а затем стал исключать их один за другим, объясняя, почему они не подходят.

– Со временем мне пришлось оказаться от своего исходного представления о том, что у случившегося с Винсом есть единственное объяснение. В итоге это было все вместе взятое: черепно-мозговая травма, ПТСР и болезнь Хантингтона. Такая вот триада.

Я сказал, что дело Винса стало нагромождением ошибок, вытекавших из изначально предвзятого мнения. Никто не додумался проверить его на наличие болезни Хантингтона, потому что считалось, что он симулянт. По этой причине его признали вменяемым и правоспособным. Поскольку его признали правоспособным, ему разрешили защищать самого себя. А раз он защищал себя сам, то шансов на суде у него было.

– Если такое могло случиться с Винсом, то может случиться и с любым из нас. Всем нам свойственно ошибаться, и, по моему мнению, это означает также, что всем нам нужно ответственно относиться к другим людям и их хрупкому сознанию.

На последнем слайде был еще один портрет Швейцера и цитата, навсегда сохранившаяся в моей памяти:

Прочитав эти слова Швейцера вслух, я осознал, что в этом зале собрались единомышленники. Многие юристы выступают против смертной казни и делают все возможное для ее отмены. А я пытаюсь не дать неизлечимо больному человеку умереть в тюрьме.

Мы не только юристы и врачи. Мы – правозащитники. Все мы стараемся делать нечто большее.

Когда я закончил, к сцене не торопясь пошел доктор Энгликер. Аудитория притихла в ожидании. Раньше судебные психиатры из Службы исполнения наказаний на таких конференциях не выступали. Я представил Колина как многоопытного ветерана пенитенциарной системы, никогда не забывавшего о своем изначальном намерении обеспечивать своим пациентам достойное лечение.

Колин высказался резко и категорично, назвав происшедшее с Винсом судебным фарсом. Он показал, как сочетание пристрастности, предубеждений и небрежности привело к ошибочному выводу о симуляции Винса. Он не искал крайних, но настаивал на том, что государство обязано исправить допущенные ошибки.

– Если в системе произошел сбой, мы обязаны дать этому объективную оценку, – твердо сказал он.

Я думал, что доктор Энгликер выступит с относительно сухим экспертным анализом. Но его речь становилась все более эмоциональной, и под конец он уже метал гром и молнии, вцепившись обеими руками в трибуну.

– Я работаю в пенитенциарной системе больше сорока лет и знаю ее очень хорошо, – гремел Колин. – Винсу с его болезнью там не место, потому что наши тюрьмы терпят крах. Они терпят крах, потому что мы разучились прислушиваться – к заключенным, к больным, друг к другу.

Колин сделал паузу и утер лоб рукой. Он был заметно расстроен. И разгневан.

– Десятилетиями мы относились к психически больным узникам наших тюрем, как к статистическим данным. И это следует изменить. Мы обязаны вспомнить о своем врачебном долге.

Он помолчал, откашлялся и наклонился вперед.

– Мы обязаны относиться к ним, как к больным. А это прежде всего значит не навредить им.

Когда он садился на место, в зале грохотали аплодисменты.

Вечером того же дня доктор Энгликер, Дон, еще один юрист из Университета Вирджинии и я сидели в ресторане в центре Ричмонда. В повестке дня нашего первого совещания был единственный вопрос – план действий по освобождению Винса.

Мы хотели, чтобы Винса перевели из тюрьмы в спецбольницу, дом инвалидов с отделением для психически больных или куда-то еще, где он сможет получать соответствующую медицинскую помощь. По сути, это стало бы формой восстановления справедливости.

Но помимо этого, мы хотели акцентировать внимание судебной системы на главном: если бы у Винса диагностировали болезнь Хантингтона до суда, то он вообще не попал бы в тюрьму. Он получал бы медицинскую помощь, не уволил бы своих адвокатов и не предпринял провальную попытку защищаться самостоятельно. При наличии толкового адвоката присяжные, скорее всего, сочли бы его невиновным по основанию невменяемости. К тому же при постановке диагноза до суда Винсу сторона обвинения лишилась бы возможности говорить о его симуляции.

Мы хотели, чтобы в деле Винса восторжествовала справедливость. Но при этом сделать так, чтобы случившееся с ним никогда не повторилось бы с кем-то другим.