Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 851

– Легкие симптомы – около тридцати лет, более фульминантные – в районе сорока.

– Семейный анамнез?

– Схожие симптомы были у отца.

– Бесконтрольные телодвижения, дискинезии?

– Да, в основном лицо и руки, плюс неустойчивость походки.

Ей понадобилось меньше пяти минут.

Чем больше я узнавал о болезни Хантигтона, тем лучше понимал, что произошло с Винсом. И до убийства, и после него в его поведении было много странностей. Теперь их можно было объяснить с точки зрения неврологии, и вся эта история становилась намного понятнее.

Например, то, что рассказала мне Бренда Маккормик, бывшая пациентка Винса. В ту неделю, когда произошло убийство, ей понадобилось обновить рецепт на лекарство. Клиника была закрыта, и она позвонила Винсу. Он предложил ей подъехать к его дому – он выйдет к ее машине и выдаст рецепт.

Для маленького городка в этом не было ничего необычного. Но поведение Винса показалось Бренде крайне странным. Рецепт был готов, но Винс пригласил ее зайти, чтобы, как он сказал, на кое-что посмотреть.

Это был сверкающий клинок метровой длины, похожий на мачете. На глазах у изумленной пациентки Винс помахал им и принялся расхваливать свое оружие на все лады. «Зачем он мне это показывает? Что-то тут не так», – думала она. Бренда поблагодарила Винса за рецепт и под первым попавшимся предлогом уехала домой.

Что заставило Винса совершить такой нелепый импульсивный поступок? Как известно, при болезни Хантингтона нарушаются исполнительные функции, то есть способность человека управлять своим поведением в соответствии с социальными нормами. Похоже, в тот вечер Бренда стала свидетелем какого-то сбоя. Иначе зачем было человеку, на днях убившему отца и старавшемуся не попасть под подозрение, демонстрировать грозное оружие, которое хранится у него дома?

В основном мне рассказывали, что в неделю убийства Винс выглядел совершенно нормальным. Может быть, именно тогда поражение префронтальной коры головного мозга Винса пересекло определенную неврологическую границу. Может быть, поведение Винса в этот период (убийство отца, странный поступок с Брендой, обычное поведение в остальном) объясняется тем, что поврежденная префронтальная кора начала демонстрировать очевидные признаки дестабилизации.

У меня было очень много вопросов.

Могла ли болезнь заставить Винса поверить собственной лжи о пропаже Долтона, чтобы позволить вести более или менее привычный образ жизни?

Можно ли объяснить болезнью его нелепое бегство из дома, затворничество под соседским крыльцом, бессонницу и злополучный поход в торговый центр?

Может ли развитие болезни позволить нам посмотреть на события той недели иным, более осмысленным взглядом?

Сейчас Винсу пятьдесят лет. У него выраженные симптомы, которые трудно не заметить. Видимо, девять лет назад они были менее заметны. В недели, предшествовавшие убийству, единственными физическими проявлениями были беспорядочная половая жизнь, ненасытный голод и новообретенная неуклюжесть (на танцах он время от времени наступал на ноги партнерам, чего раньше никогда не было). Изменения в поведении – тревожность, депрессию, умеренный алкоголизм – было нетрудно отнести на счет кризиса среднего возраста.

К счастью, диагноз «болезнь Хантигтона» верифицируется генетическим исследованием. Сара позвонила в тюрьму Уолленс-Ридж, чтобы договориться о контрольном посещении для обсуждения нашего клинического подозрения с Винсом. Но ей сообщили ошеломляющую новость – Винса там уже не было. Он угрожал покончить с собой.

Доктор Колин Энгликер – словоохотливый ирландец лет семидесяти с небольшим с мягкими манерами и выраженным гэльским акцентом. На следующий день после того, как я узнал об угрозах Винса, он позвонил мне в клинику. Я и понятия не имел, откуда он взялся.

– Из Белфаста. Через Канаду и Вирджинию, – со смехом сказал он.

На самом деле Энгликер был главным судебным психиатром спецтюрьмы Мэрион в Западной Вирджинии, куда перевели Винса. Несмотря на огромный тюремный контингент, в Уолленс-Ридж не было штатного психиатра, поэтому заключенных с суицидальными наклонностями обычно переводили в Мэрион, где было больше возможностей для работы с ними.

– Вы серьезно? Такая громадная тюрьма, и ни одного специалиста вашего профиля? – спросил я.

– Печально, но факт.

– Что произошло? – поинтересовался я.

– Судя по всему, он собрался порезать себя, – ответил Энгликер. – У него нашли спрятанный в койку нож и записку угрожающего содержания с намеком на то, что он перережет себе артерию. Поскольку он действительно умел это делать, угрозу сочли вполне реальной и приняли соответствующие меры.

– Ужасно. Мы со Стивом были последними, кто виделся ним. Он в порядке? – уточнил я.

– Не беспокойтесь, все обошлось. Нож нашли прежде, чем он сумел им воспользоваться. Он остался цел и невредим.

– Это большое облегчение. Я рад, что с ним все нормально.

– На самом деле, с ним далеко не все нормально. Он в жутком состоянии. Собственно, поэтому-то я вам и звоню.

Позвонив в Уолленс-Ридж, Сара чудесным образом попала на сотрудницу, которая оформляла бумаги на перевод Винса, и, помимо прочего, рассказала ей о моих подозрениях относительно болезни Хантингтона. Сотрудница внесла эту информацию (и мой номер телефона) в документы, которые попали к Энгликеру. Доктор Энгликер сказал, что заинтересовался случаем Винса и сомневается в его симулировании.

– Как только мне сказали, что к нам везут симулянта, я понял, что это какая-то чушь собачья. Я уже сорок лет работаю в тюрьмах и пока не видел человека, которому удался бы такой номер.

– Вы считаете, что он не симулирует?

– Да какая там симуляция! Не знаю, что с ним, но это ни в коем случае не спектакль, – воскликнул Энгликер.

Я рассказал ему о наших посещениях Винса и о симптомах, которые наблюдал. По словам Энгликера, все это было налицо и в Мэрионе. Я рассказал, что мы с Сарой рассматривали разные предположения – черепно-мозговую травму, синдром отмены СИОЗС, социопатию, временное помешательство – и о нашей догадке про болезнь Хантингтона. Доктор Энгликер вслушивался в каждое мое слово, как и положено врачу, записывающему историю болезни.

И еще я рассказал о своем вчерашнем походе в недра больницы Миссии Спасения, в одном из закутков которых находится архив радиологического отделения. Мне хотелось выяснить, делали ли Винсу КТ или МПТ после его аварии. Я ожидал увидеть на снимках подтверждения наличия черепно-мозговой травмы, а также того, что болезнь Хантингтона начала пагубно сказываться на состоянии головного мозга Винса.

В подвальном помещении архива было тихо. Несколько радиологов изучали свежие снимки. Тем утром в архиве был один из создателей этого отделения. Я узнал его по ковбойским сапогам и вальяжным манерам истинного южанина.

– Если не трудно, поищите мне скан, пожалуйста. Имя – Винс Гилмер. Дата – 10 июля 2003 года.

Разумеется, в тот день Винсу сделали КТ головы. Когда радиолог принес материалы, я вежливо попросил его взглянуть на снимок среднего мозга, уточнив, что меня интересуют признаки ЧМТ и, возможно, болезни Хантингтона.

Не глядя на меня, он бегло пролистал черно-белые изображения мозга Винса, потом сделал паузу, оторвался от экрана и посмотрел мне прямо в глаза:

– Винс Гилмер – убийца. Думаю, с его мозгом все в порядке.

– А можете повнимательнее посмотреть на базальные ганглии? – несколько озадаченно попросил я. – Нет ли чего-то настораживающего в бледном шаре? В хвостатом ядре и путамене?

Я специально перечислил конкретные области мозга, чтобы выглядеть добросовестным профессионалом. Но этот радиолог не принимал всерьез ни снимки, ни меня самого.

– Да нет там ничего, – сказал он, едва глянув на изображения. – Нет у него болезни Хантингтона. Он – убийца.

– Откуда вы знаете?

«Я много лет был добровольным помощником шерифа и дежурил, когда его ловили. Душегубов я повидал много разных. А этот Гилмер? Сынок, да он самый что ни на есть хладнокровный убийца», – пояснил он.