Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 839

Глория – мать Винса. Она жила в Алабаме и раз месяц совершала девятичасовую поездку за рулем в Вирджинию, чтобы навестить сына в тюрьме. Она очень переживала из-за него.

Жизнь Глории складывалась непросто. Она развелась с Долтоном, прожив в браке с ним тридцать лет. Глория рассказала нам, что после службы во Вьетнаме Долтон стал неуравновешенным и часто прибегал к физическому насилию. Эмоциональные раны, нанесенные ей этим браком, все еще не зарубцевались. Мать Винса работала зазывалой в гипермаркете, и денег ей едва хватало. Будучи глубоко религиозной женщиной, она сказала нам, что помогать ее сыну нас послал Господь. Она так рассыпалась в благодарностях за наш интерес к Винсу и так часто повторяла его слова про «серотониновый мозг», что Сара отнеслась к ней несколько недоверчиво.

Я был более восприимчив или скорее доверчив. Глория виделась мне типичной южанкой, вроде моей мамы, усталой отчаявшейся женщиной, чья жизнь была полна страданий и утрат. Винс был единственным, что у нее оставалось. И она верила ему.

Я смотрел, как Сара уплетает яичницу-болтунью. Самому мне есть не хотелось.

– Бенджамин, ты с нами? – Сара легонько постучала по моей голове костяшками пальцев.

– Извиняюсь, о чем шла речь?

– О СИОЗС. Похоже, ты считаешь, что происшедшее отчасти объясняется синдромом отказа от СИОЗС. Отчасти, а не полностью. Должна быть целая группа факторов – ципралекс, сотрясение мозга, возможно, что-то еще?

Я был не уверен, что мы найдем какое-то комплексное объяснение, а Сара и подавно была настроена весьма скептически.

– Ну что ж, посмотрим, – ответил я наконец.

К концу завтрака и обсуждения поездки в тюрьму Дейдре поняла, что я нервничаю. Она потрепала меня по ноге и расплатилась по счету сама.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Ну да. Просто немного волнуюсь, – солгал я.

Дейдре предстояло провести весь день в гостиничном номере, поскольку Винсу разрешили только двух посетителей. А я очень нуждался в ее моральной поддержке.

– Удачи! – воскликнула она на парковке отеля.

– Спасибо, – поблагодарила Сара, садясь в свою арендованную машину. – Прокатимся.

Подъехав к тюрьме, мы с Сарой сняли свои часы, убрали из бумажников водительские права и взяли пакет, наполненный четвертаками для торговых автоматов. Закрыли машину и пошли к входу.

Бюро пропусков находилось в отдельно стоящем здании. За ним высились высокий забор в три ряда, последний из которых был электрическим, и маячили сторожевые вышки, где на площадках расхаживали снайперы.

– Мрачное зрелище, – сказал я Саре.

Она волновалась явно меньше, чем я. В тюрьмах ей доводилось бывать, когда она работала криминальным репортером в Балтиморе. Она не моргнула и глазом, когда сотрудник тюрьмы выговаривал ей за то, что она взяла с собой диктофон. Я бы трясся и оправдывался, а Сара просто пожала плечами и пошла относить свою технику обратно в машину.

Я остался в приемной один и принялся сосредоточенно изучать герб штата Вирджиния, занимавший большую часть стены. Он изображал босоногую женщину с мечом и копьем, стоящую над поверженным мужчиной. Надпись на латыни гласила Sic Semper Tyrannis. «Что-то такое с тиранами», – догадался я. То ли тирания побеждена, то ли наоборот. Считать это девизом свободы было трудновато.

Нам предстояло заполнить и подписать бумаги с базовой информацией о каждом из нас: имена, даты рождения, кого посещаем и какое отношение имеем к этому заключенному. Заполнение таких форм – минутное дело. Но тут со мной случилось что-то странное.

Я не смог написать свое имя.

Я сжимал пальцами ручку и заставлял себя писать. Но вместо «Бенджамин Гилмер» у меня получились какие-то неуверенные каракули. Я сжал ручку крепче, но стало только хуже – писать я не мог.

Я – врач и умею диагностировать панические атаки. Тут же мне стало ясно, что это тот самый случай. Мое дыхание участилось, лицо пощипывало, и, несмотря на холод в помещении, я обливался потом.

– С тобой все в порядке? – поинтересовалась Сара.

– Вроде да, – пробормотал я, стараясь скрыть от нее дрожь в руке и неуклюжие печатные буквы, которые я наконец сумел изобразить в соответствующей графе формы.

Никаких «докторов» и «Бенджаминов», только «Гилмер».

Мы с Сарой прошли через арку металлоискателя, получили штампы на ладони и вышли в проход под открытым небом с оградой из колючей проволоки. При входе в здание тюрьмы охранник посветил нам на ладони ультрафиолетом и жестом велел проходить. Тяжелые металлические двери открылись.

Зал свиданий представлял собой обширное открытое пространство, в котором пахло, как в школьной столовой: невкусной готовой едой и грубыми моющими средствами. Помещение пересекал длинный металлический стол, разделенный надвое двадцатисантиметровой перегородкой. С одной стороны стола на неудобных стульях усаживались посетители, с другой – заключенные под присмотром дюжих надзирателей.

В зале уже шли несколько свиданий. Слева от нас на удивление благообразный заключенный с сияющей улыбкой общался с двумя посетителями. Справа молча сидели двое родителей заключенного, которому на вид было не больше двадцати. Его руки и шея были сплошь в татуировках. Он пытался вести разговор, но было видно, что ему очень стыдно.

Это заставило меня вспомнить о Кае, которому было всего шесть. Было невозможно представить себе, каково это – увидеть здесь своего ребенка. Я попытался догадаться, за что сидит этот парнишка. Угон, магазинная кража, перестрелка между уличными бандами?

– Похоже, мы рановато, – заметил я, стараясь скрасить ожидание.

Мы сидели уже минут двадцать, пристально разглядывая каждого нового заключенного, входившего в помещение.

– Это он? – снова и снова шептал я Саре.

– Да нет, конечно. Расслабься уже, Бенджамин, – раздраженно ответила Сара после появления в дверях третьего потенциального Гилмера.

Потом мое внимание привлек пожилой мужчина. Он был гораздо старше всех остальных заключенных и шел в нашу сторону настолько медленно, что я сперва решил, что он в кандалах.

– Это он? – прошептал я Саре.

– Нет, не может быть, он слишком стар.

Мужчина был совершенно лыс, с острыми скулами и впалыми щеками. Он очень исхудал, оранжевая тюремная роба висела на нем мешком. Казалось, он едва держится на ногах и не очень понимает, куда ему идти. Надзиратель тихонько вел его в нашу сторону. Мы с Сарой решили, что его посетители сидят где-то на дальнем конце стола.

Но этот мужчина уселся прямо напротив нас.

Это и был доктор Винс Гилмер. Он выглядел совсем не так, как на фотографии и в моих кошмарах.

Я постарался скрыть свое потрясение. Я привык делать это с тяжелобольными или искалеченными пациентами. Я откашлялся:

– Привет, я – Бенджамин Гилмер, а это Сара Кениг.

Мужчина оценивающе смотрел на нас. Потом его лицо задергалось, рот открылся и закрылся, взгляд ушел куда-то вверх и влево. Через секунду-другую я сообразил, что ему трудно найти слова, чтобы обратиться к нам.

– Я – Винс, – наконец сказал он едва слышно.

Его руки лежали на холодной поверхности стола, пальцы судорожно подергивались, как и его почти беззубый рот с кривящимися губами. После каждого слова он останавливался и мучительно пытался найти следующее.

– Как… это… сказать, как… сказать? – спрашивал он, каждый раз, глядя поверх нас и в сторону. Он пытался приветствовать нас, но каждое слово давалось с невероятными усилиями.

Сара посмотрела на меня. Впервые она выглядела потрясенной. Я буквально слышал ее мысли: «Что это вообще такое?»

И тогда я включил в себе врача. Было очевидно, что с человеком, сидящим напротив, творится что-то неладное, стало быть, моя задача состоит в том, чтобы разобраться, что именно не так.

– Хочу поблагодарить вас за все сделанное в Кэйн-Крик, – начал я.

Передавать благодарность от его давнишних пациентов казалось нелепым здесь, в этой жуткой тюрьме. Казалось еще более нелепым соотнести крепкого мужчину, сфотографированного на лужайке перед клиникой, с бледным подобием человеческого существа перед моими глазами. Но я сделал это. Это был один и тот же человек.