Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса - Страница 1003

– А что с ним было раньше?

– Это нам еще предстоит выяснить. – Она направилась через парковку к своему автомобилю. – Мы не исключаем, что он тот, кто нам нужен, но если это так…

– Тогда кто похитил Блэр Атчинсон?

Миллз в напряжении замер на пассажирском сиденье, наблюдая, как Блу ведет машину. Та, хотя и бросала время от времени короткие взгляды в зеркало заднего вида на сидевшего позади отца Фрэнка, в основном не сводила глаз с длинной прямой дороги, ведущей к психиатрической лечебнице Освальд.

– Раньше мне не доводилось возить в одной машине отца и святого отца. – Сказанного хватило, чтобы разрядить обстановку. Блу снова посмотрела в зеркало заднего вида. – Откуда вы знаете Эдварда Крича, святой отец?

– Лично мы с ним не встречались. Но я дважды разговаривал с его матерью. О нем. В первый раз она подошла ко мне в церкви и рассказала, что боится, что ее Эдвард сошел с ума. Как-то утром он испугал ее, спустившись к завтраку. Сел за стол, и она увидела, что сын начисто сбрил все волосы. Даже брови. В первую секунду она даже приняла его за проникшего в дом грабителя. Потом обратилась к нему по имени, а он ответил, что Эдварда здесь нет.

– Это он. – Миллз с трудом боролся с так и норовящими отяжелеть веками и вялостью, вызванной тем, что его разбудили раньше, чем действие снотворного закончилось.

Миллз не сводил глаз с приближавшегося леса, который со всех сторон окружал Блэквуд. Лечебница Освальд располагалась у подножия холма, откуда открывался вид на глубокое ущелье, известное как Блэквудская лощина.

– И что было дальше, святой отец? С матерью Крича и ее странным сынком?

– Я предложил привести его ко мне. Но она этого так и не сделала. Связалась со мной лишь годы спустя, по телефону, и попросила приехать к ней домой.

– Сколько лет прошло с ее первого прихода? – спросил Миллз, держа в голове момент, когда начались похищения детей.

– Восемь, если я ничего не путаю.

– Это он. Черт возьми, это точно он, Сэм. Давай-ка, поддай газу.

– Он никуда не денется.

– А вы продолжайте, святой отец. Что произошло, когда вы приехали к ним домой?

– Она проводила меня на чердак. Ее сын постоянно жил там. Играл там на скрипке. Он был вундеркиндом, но вел затворнический образ жизни. Хотя она предполагала, что Эдвард тайком уходит из дома по ночам.

– Надолго?

– Этого она не знала. – Отец Фрэнк ослабил колоратку и расстегнул воротник своего священнического облачения. Затем выудил из-под рубашки цепочку с крестиком и поцеловал его. – Боже милосердный. Если бы я только мог повернуть все вспять. Я же не мог тогда знать. Да и она, насколько мне известно, ничего не знала. Думала лишь, что сын сошел с ума.

– Но почему она решила вам позвонить? Столько лет прошло с вашего прошлого разговора. Что же он такого натворил, что она надумала вновь с вами связаться?

– Он… он зашил себе рот. Нитками.

Неужели полное превращение в Крикуна заняло у него столько лет?

Блу остановила машину на маленькой, обсаженной деревьями парковке возле лечебницы Освальд.

– К тому времени, как я приехал, Крич заперся на чердаке, – продолжил святой отец. – Я пытался уговорить его выйти, но он не отвечал. По крайней мере, словами. Только играл на скрипке самую леденящую душу мелодию из всех, что я слышал. А пока играл, топал и смеялся по ту сторону двери, словно сам дьявол. Я так его и не увидел. Но почувствовал его присутствие. В этой скрипичной музыке. В этих неистовых звуках.

– И что потом?

– Я уехал. Раз ее сын не хотел меня впускать, больше я ничего сделать не мог. Посоветовал ей обратиться к психиатру. Еще несколько недель думал о произошедшем, но потом, как это часто бывает с воспоминаниями, оно выветрилось у меня из памяти. В следующий раз я услышал это имя, когда ты, Винчестер, выкрикнул его во время своего кошмара.

За годы службы Миллз бывал в психиатрической лечебнице Освальд бессчетное количество раз, однако в подвал ему раньше спускаться не доводилось. Внизу было холодно и царил полумрак.

В центре помещения гудели обогреватели. С подвесного потолка, которому явно не помешал бы ремонт, свисали лампочки – по одной над каждой из четырех угловых камер.

– После смерти доктора Букмена наши фонды почти иссякли, – пояснил доктор Ноулз, мужчина средних лет, чьи волосы были уже совсем седыми. – Очень некстати, если учесть, что лечебница сейчас переполнена как никогда.

Миллз лично поймал и арестовал по меньшей мере шестерых из нынешних здешних обитателей. Последними стали Брюс Бэгвелл и Салли Пратчетт. Бугимен и Зубная Фея. Их имена он уже записал у себя дома на стене.

– В настоящее время у нас на лечении находится пятьдесят два пациента, – поведал им доктор Ноулз. – На двенадцать больше, чем мы в состоянии принять. Отсюда и необходимость использования подвала.

Не став больше тянуть время, он указал на камеру в дальнем правом углу.

– А вот и он. Эдвард Крич. Могу вас заверить: он не покидал этих стен с тех пор, как поступил сюда четыре года назад. Предпочитает темноту. Как и все остальные размещенные здесь, внизу. Мы называем их нашими ночными совами.

Ноулз указал на зарешеченную камеру в двадцати футах слева от той, в которой содержался Эдвард Крич.

– А там ваш Бугимен, детектив Миллз. Брюс Бэгвелл.

Миллз подошел ближе. Им так и не удалось сшить Бугимену хоть что-то, кроме взлома с проникновением. Он никогда ничего не крал и никому не причинял вреда. Просто влезал тайком в чужие дома, прятался в шкафу или под кроватью, а когда наступал подходящий момент, выскакивал оттуда с громкими криками.

– Он что, спит?

– Да. Как я уже сказал, пик их активности приходится на ночь. Мы каждый день даем им успокоительные. Иначе они легко возбуждаются. – Бэгвелл, похоже, действительно спал на своей койке. – С его стороны было правильно обратиться к нам. Порой он плачет до тех пор, пока не уснет. Все из-за голосов, которые он слышит.

– После ареста я как-то спросил его, почему ему так нравится пугать детей, – сказал Миллз. – А он смерил меня взглядом и с абсолютно серьезным лицом ответил: потому что именно этим занимаются Бугимены.

– Подумать только, а ведь раньше он был обычным сантехником, – вздохнул доктор Ноулз.

Блу направилась к камере Эдварда Крича, отец Фрэнк последовал за ней.

Крич сидел на краю кровати, одетый в голубую форму пациента лечебницы. Упирался локтями в колени так, что его длинные запястья свисали вниз, словно резиновые. Волосы на голове отросли. Темные и растрепанные, они полностью скрывали опущенное вниз лицо.

– Эдвард Крич, – позвала Блу.

– Почему вы так долго? – прохрипел Эдвард. Пальцы на ногах у него были почти той же длины, что на руках.

Миллз извинился перед доктором Ноулзом и подошел к Сэм.

– Мистер Крич, вы не могли бы поднять взгляд от пола?

– Крич ушел. Он уже довольно давно здесь не появлялся.

У стены рядом с его кроватью стояла скрипка, а рядом с ней пюпитр и несколько разных смычков.

– Но он ведь не совсем ушел, правда? – спросил Миллз. – Он все еще играет на скрипке.

Доктор Ноулз приблизился и встал позади них.

– Он играет каждый вечер. Так ведь, Эдвард? Другим пациентам это нравится. А если он немного… перевозбуждается, мы его успокаиваем.

– Я играю, как Паганини, – произнес Крич, не отрывая глаз от пола.

– Ты его поклонник? – спросил Миллз.

– Вы верите в реинкарнацию?

– Нет.

– У них обоих синдром Марфана[295], – тихо сказал доктор Ноулз. – У него и у Паганини. – А потом повысил голос: – Эдвард, посмотри, пожалуйста, на нас. Эдвард!

Крич медленно поднял голову и длинными мозолистыми пальцами убрал со лба волосы. Его лицо было вытянутым, как и прочие части тела. Щеки впалые, глаза темные, кожа очень бледная. После зашивания рта прошло много лет, но попавшая тогда под кожу инфекция сделала свое дело – вокруг тонких губ остались шрамы, похожие на стежки на бейсбольном мяче.