Дом ярости - Росеро Эвелио - Страница 9

Сидит и упорно жует, и взгляд ее утонул в глубоком море ярости, плечи сутулятся, а пальцы с заостренными ногтями вцепились в спутанные волосы.

— Не ешь газетную бумагу, — раздался голос Уриэлы.

И когда она только вошла?

Уриэла — самая младшая, но голос ее прозвучал призывом оракула; ее слушались, ее устами глаголет истина.

— Чернила ядовиты, а типографская краска вообще как желчь: может прожечь тебе стенки желудка, — сообщила она.

И тут пережеванная газетная бумага пошла изо рта Франции обратно, словно ее рвало газетной вырезкой.

— Италия, — заканчивал свою речь магистрат, опустив широкую волосатую руку на плечо дочери. — Не ты первая, не ты последняя. Единственное, о чем ты должна помнить, что мы — с тобой. Ты родишь этого ребенка, моего первого внука; все мы будем его любить и защищать. Ты говорила, что твой друг… Кстати, как его зовут?

— Я зову его по фамилии.

— И какая у него фамилия?

— Де Франсиско.

— Де Франсиско, — повторил магистрат и пожал плечами. — С приставкой «де», — сказал он сам себе. — И где он живет, этот твой де Франсиско?

— В Эль-Чико.

Эль-Чико был районом несколько более высокого пошиба, чем тот, в котором располагался особняк семейства Кайседо. Магистрат медленно кивнул:

— Но как же его зовут? Не станешь же ты утверждать, что теперь молодых людей величают исключительно по фамилии.

— Порто.

— Как портвейн?

— Поэтому я и зову его по фамилии.

Дочь и отец избегали смотреть друг другу в глаза.

— А отец Порто — чем он занимается?

— Он — хозяин торговой сети «Королевский цыпленок», той, что торгует жареными цыплятами, — с еле заметной иронией ответила Италия.

— Это хорошо, — сказал магистрат, — такого цыпленка можно купить на каждом углу.

Порто де Франсиско, которому тоже было девятнадцать, как и Италии, студент с юридического, впервые зачавший потомство, обещал сообщить эту новость своим родителям с самого утра: по договоренности с Италией они должны были огорошить предков одновременно, однако Порто де Франсиско условленного шага не сделал, предпочтя не просыпаться в такую рань.

Италия об этом уже знала, потому что утром она первым делом позвонила Порто, но не дозвонилась. Подобная трусость, причем именно в тот момент, когда оба они договорились признаться вместе, в один час, соединив свою космическую энергию, как они сами заверяли друг друга, чтобы сделать объявление о том, что у них будет ребенок, так вот, подобная трусость продемонстрировала ей наконец ее положение и то место, в котором она находилась, ее точное место в мире, где она оказалась: одиночество.

Вот почему она плакала.

Но плакала она не только от этого.

Она не хотела ребенка.

И не знала, кому об этом кричать, к кому взывать о помощи.

Как избавиться от ребенка.

Потому что родители, по всей видимости, не рассматривали возможность воспрепятствовать его появлению на свет. Они бросили ее, отдали этому чаду — на всю ее жизнь.

Часть вторая

Кузен Цезарь не смог придумать ничего более остроумного, как явиться на юбилейные торжества четы Кайседо верхом на белом муле. Повернув из-за угла на нужную улицу, мул произвел эффект карнавала: на шее звонко побрякивало ожерелье с бубенчиками, звенели вплетенные в гриву и подвязанные к коленям колокольчики, в ушах краснели гвоздики; мул высоко поднимал голову, копыта цокали по мостовой, хвост стоял трубой, лоб поблескивал, и хозяюшки вдоль улицы, передавая эстафету от окошка к окошку, приветствовали торжественное шествие. Мальчишки в форме бейсболистов, такой же как у подростков Нью-Йорка, следили за процессией из-за оград палисадников. Лицо кузена Цезаря, маска с застывшей навечно улыбкой от уха до уха, обращалось то вправо, то влево с единственной целью: убедиться, что его заметили, что он притягивает взгляды. Цезарь являл собой сорокалетнего здоровяка: он был толст, счастлив и усыпан веснушками, как любой рыжий, к тому же умел ездить верхом. Его сопровождал безукоризненный «шевроле», медленно, в темпе мула, следовавший за ним на расстоянии трех метров. За рулем авто сидела Перла Тобон, супруга Цезаря, рядом с ней — Тина, ее сестра. На заднем сиденье бурлили трое сыновей Цезаря Сантакруса: Цезитар, Цезарито и Цезарин.

Магистрат, скромная тень за гардиной, пристально следил за их приближением. Шесть его ослепительных дочерей приветствовали процессию с балкона; нет, кажется, не шесть, он присмотрелся: нет Уриэлы. Жена, до сих пор в купальном халате, направилась к дверям, заливаясь одновременно озабоченным и счастливым смехом. Цезарь был у нее любимым племянником. «Осторожнее, не упади, толстячок», — весело сказала она. Ее сопровождала свита в составе Хуаны, Ирис и Самбранито. Снизу доносился голос Ирис: она радовалась как девочка. Свидетелем прибытия званого гостя стал и постовой Марино: стоило ему узнать о праздновании юбилея, как он немедленно позвонил сменщику и сказал, что тому можно не приходить, он и сам подежурит до следующего утра. Так что он стоял в первых рядах зрителей, хотя интересовали его не мул и не всадник, а Ирис, по приказу сеньоры надевшая темную узкую юбку, что так хорошо подходит к золотистым кудрям. А эта белая кофточка на ней, думал Марино, точно хрустальная, а этот вышитый фартучек, а эти туфельки — вся она такая сладкая, эта телочка, и — для меня.

Любопытные соседки украдкой перебрасывались шуточками. Вкусы семейства магистрата показались им низкопробными: кому только в Боготе может прийти шальная мысль взгромоздиться на мула? Да еще в таком районе, как наш, боже ж ты мой! Празднество в доме магистрата явно обещало стать цирковым представлением. Сгорая от любопытства, кумушки делали вид, что вышли прогуляться по саду, — поливали цветочки, считали свои деревья и при этом краем глаза следили за возмутителем спокойствия, каменея, словно вороны.

— Какого черта ты взгромоздился на этого мула? Откуда ты его взял? — вопрошала Альма племянника.

— Из райских кущей, тетушка: ну разве эта скотинка не прекрасна? Ее зовут Росита, и она куда краше моей женушки. Перла меня к ней ревнует.

Мулица кивнула, мягко прошагала по булыжной мостовой и вытянула шею: нос к носу с сеньорой Альмой, нос к носу с Ирис, нос к носу с доньей Хуаной, нос к носу с Самбранито, как будто поздоровалась с каждым и всех узнала. Поверх спины Роситы сияла неугасимая улыбка кузена Цезаря: маска беззвучного смеха, грандиозная маска.

— Поди открой ворота гаража, Ирис, — велела сеньора Альма. — А ты, толстяк, заводи мулицу во двор. Нечего тут лыбиться.

Перла Тобон припарковала свой «шевроле» на тротуаре прямо напротив дома. Она открыла дверцу, из салона одним изящным движением вынырнули длинные обнаженные ноги, и вот уже их владелица машет сестрам, столпившимся на балконе. Цезарь пришпорил Роситу и въехал в гаражные ворота. Весь дом наполнился эхом цокающих подков мулицы, словно в него ворвалась кавалерия всадников.

«Вот она, женина семейка, — сказал себе магистрат, стоявший у края окна, за шторой. — Все дураки, что твой мул. Но эта как пить дать стоит не меньше скаковой лошадки».

Он уже успел оценить великолепные уши мулицы, огромные и заостренные, ее шелковистую, заплетенную косами гриву, он уже слышал переливы ее голоса от крика осла до ржания лошади — иль то был стон? Но больше всего магистрата занимал ее горделивый наездник. Он уже немало лет знал о похождениях Цезаря Сантакруса, знал этого сиротку, это единственное чадо, знал о его темных делишках, путаных бизнес-интересах вокруг марихуаны, сосредоточенных в Гуахире. Об этом поведал ему однажды сам Цезарь, желая похвастаться:

— Да я за десять месяцев заработаю столько, сколько какому-нибудь магистрату и за десять лет не успеть: мое дело — бизнес дня завтрашнего.

— Не завтрашнего. Сегодняшнего, — сказал ему тогда магистрат. — Бизнес завтрашнего будет другим, гораздо худшим.