Дом ярости - Росеро Эвелио - Страница 24

Цезарь Сантакрус, накрыв руками голову, со стоном подался назад и чуть было не упал на пол, запутавшись в спущенных штанах.

— Принесла же тебя нелегкая, сучка, — пробормотал он.

Судорожно всхлипнув, словно в агонии, Ирис Сармьенто соскочила с черного письменного стола и опрометью бросилась из библиотеки прочь, поправляя на ходу юбку; было слышно, что она плачет.

— Успокойся, Ирис, не так все ужасно, — крикнула ей вдогонку Перла, — мы еще обсудим это с тобой наедине.

И у нее хватило еще пороха в пороховницах, чтобы как следует толкнуть муженька в грудь; тот упал на пятую точку, а она швырнула книжку прямо ему в лицо, — книга оказалась первым орудием, попавшимся ей на глаза, когда она вошла в библиотеку и увидела, что муж ее пытается изнасиловать Ирис. Выставив вперед локоть, Цезарь защитил физиономию от прямого попадания книги.

— Уже наклюкалась, сука.

— Не совсем, а то бы убила тебя, пошляк. Хочешь, чтобы я отправилась с докладом к твоей тетке? Она же о тебе такого высокого мнения; ей и невдомек, что ты вытворяешь в ее собственном доме с ее же воспитанницей.

На несколько секунд оба застыли друг перед другом: он — сидя на полу с вечной улыбкой от уха до уха, а она — прожигая его ненавидящим взглядом. Наконец Перла попятилась к двери и с грохотом ее захлопнула.

Судя по всему, к таким сценам она давно привыкла.

— Одевайся, в конце-то концов, — скомандовала она, — или я расскажу донье Альме о том, что видела собственными глазами, и не только ей, но и магистрату — у него тоже есть стволы, не только у тебя, дегенерата.

— У магистрата? — Улыбка Цезаря сделалась презрительной.

— Если не у него, то у его телохранителей, той парочки мордоворотов, что шастают тут. Давай уже, одевайся!

— Попридержи язык, сучка, а то ты мне на нервы действуешь.

И тихо-мирно, словно все было уже улажено и забыто, словно не было сказано напоенных яростью слов, Перла начала подавать мужу его одежду, одну вещичку за другой, а Цезарь принялся молча и неторопливо одеваться, пока не дошел до белых носков и черных ботинок.

— Какая жалость, — посетовал он, — такой лакомый был кусочек.

Перла подняла с пола жилет из страусиной кожи, аккуратно сложила и оставила на поверхности черного стола. В кармане этого жилета лежало прощальное письмо, написанное Италией отцу.

— Сейчас уже обед подадут. Или ты обедать не хочешь, жирняк? Не желаешь еще поднабить это пузо?

Ответа Перла дожидаться не стала. Она пошла искать Ирис, чтобы попросить у нее прощения за поведение мужа, молить ее, чтоб та никому не рассказывала о происшествии в обмен на некоторую денежную сумму.

Так она всегда и делала.

Часть четвертая

Количество гостей превзошло все ожидания, и, невзирая на немалые размеры сада и на множество столов, места всем явно не хватало; Альма Сантакрус начинала уже думать, не задействовать ли двор, забыв о попугаях, псах и котах, а также о недавно присоединившейся к ним мулице Цезаря, но отказалась от этой идеи: неизбежно начнутся ссоры детишек. Нет, пусть уж лучше животные с заднего двора остаются на заднем дворе, а животные из сада — в саду; она втайне посмеивалась над собственной остротой, пока встречала гостей, одного за другим, а они все шли и шли, и поток этот грозил никогда не иссякнуть.

Рука об руку с супругом Альма расположилась у входа в сад, побуждая гостей искать себе места за столами. «В противном случае вам придется есть стоя», — говорила она вновь прибывшим.

Как только все рассядутся, они с магистратом скажут по очереди несколько слов; за ними последует благодарственная молитва монсеньора Идальго, далее — обед. Потом настанет черед «Угрюм-бэнда». В саду для оркестрантов были сколочены подмостки и еще несколько площадок поменьше в разных местах — для танцев. Гости, оставаясь большей частью на ногах, собирались кучками вокруг эстрады, ожидая выхода Начо Кайседо и Альмы Сантакрус.

Магистрат вел супругу под руку.

Родственники старшего поколения пришли к мысли, что муж смотрит на жену с той же страстью, что и в первый год их совместной жизни.

За этой парой шествовали Адельфа и Эмператрис, а также Леди Мар, Пепа Соль, Курица и сестрицы Барни — все как одна почтенные матроны в возрасте, все в роли свиты монсеньора Идальго. За первой группой двигалась другая — падре Торо с грозным выражением на суровом лице тоже сопровождали дамы: Лус, жена Лусиано, Сельмира, супруга Баррунто, и Марилу, владелица школы для девочек «Магдалина».

Мясник Сирило Серка, баритон-любитель, вылез вперед, не дожидаясь приветственной речи юбиляров.

— Только одну песню, — воскликнул он и, подняв руку, двинулся в потоке разгоряченных тел к подмосткам.

— Попридержи коней, Сирило, сейчас будет говорить Начо Кайседо, — сказал ему кто-то, но с ним не согласились:

— А должен — Сирило Серка, Живой голос Америки.

Упорное стремление баритона к цели толпа встретила смешками.

— Этот выучился петь, разделывая туши, — явственно произнес кто-то.

Другие наперебой бросились его останавливать:

— Погоди, всего несколько минут, Сирило.

— Не беги впереди паровоза.

— Будет говорить хозяин, Начо Кайседо.

— Не занудствуй.

— Отвали, Сирило, не мельтеши.

Раздавались еще протесты, еще смешки, но Сирило Серка как будто бы не слышал.

Наконец над толпой прозвучал хорошо всем знакомый голос магистрата:

— Оставьте его, пусть споет. Не было печали.

Получив поддержку, Сирило Серка не заставил себя упрашивать. Этот пятидесятилетний малый одним прыжком вскочил на подмостки и без всякого микрофона наполнил своим мощным голосом сад, потряс его, заставив умолкнуть всех, кто вел беседу.

Невероятной силы голос подмял под себя все и вся; ему не понадобилось сопровождение ни фортепьяно, ни гитары; он овладел пространством; он его преобразил.

Он пел о любви, ниспосланной свыше.

Сирило Серка был из себя мужчиной невысоким и плотным, с мощной грудной клеткой, как у всех знаменитых итальянских певцов, горой выступавшей под синей рубашкой. Его указательный палец был направлен на стайку девушек неподалеку от сцены: Франция, Пальмира и Армения, преподавательница изящных искусств Обдулия Сера, учительница начальной школы Фернанда Фернандес, просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, а также особы, известные как Сексилия и Уберрима.

Однако в процессе пения указующий перст баритона замер, остановившись на Лиссабоне, и больше никуда не отклонялся.

Лиссабона, стоявшая чуть в сторонке, как островок, отделенный от материка девушек, была захвачена этим голосом целиком. Ей казалось, что песня от начала и до конца, от первой до последней ноты, льется исключительно в ее уши. Она вспыхнула румянцем, ей захотелось очутиться где-нибудь на другой планете или хотя бы подальше от чужих глаз, укрыться за стайкой подружек.

Песня достигла кульминации, и голос обрушился на Лиссабону:

Когда песня закончилась, поднялся шквал аплодисментов, похожий на недавний ливень. Сирило Серка спрыгнул с подмостков, чтобы заключить в объятия магистрата; за объятиями последовал сдержанный поцелуй сеньоры Альмы, после чего мясник скромно ретировался, расчищая им путь. Однако, пока юбиляры поднимались на сцену, кое-кто успел заметить, как он пробирается сквозь толпу прямиком к одному из тех, кто ему кричал, а затем мощно пихает его в плечо кулаком, сопровождая удар вопросом:

— Что это ты имел в виду, когда сказал, что я выучился петь, разделывая туши?

Выяснение отношений прервал голос магистрата, многократно усиленный микрофоном:

— Друзи души моей! Сегодня вам придется внимать мне.