Дом ярости - Росеро Эвелио - Страница 14

В гостиной немедленно воцарилась тишина.

В другом кресле расположилась Перла Тобон, разбитная женушка Цезаря, а рядом с ней — Тина, ее младшая сестра, незаметная, как серая мышка; в противоположность Перле, Тина Тобон отродясь не привлекала к себе внимания — такая маленькая худенькая пигалица. Невзрачная, с опущенными веками, будто собирается спать, в клетчатой юбке сильно ниже колен и кружевной блузке, застегнутой на все пуговки до самой шеи, с единственным украшением в виде белого шелкового галстука, она прикрывала ладошкой рот, украдкой позевывая.

А на диване, словно три огонька в канделябре, вольготно расположились три сестры Кайседо: Армения, Пальмира и Лиссабона. Армения вскочила и поприветствовала Родольфито, указывая ему на стул в самом дальнем углу.

— Родольфито, — сказала она, — мы уж и не чаяли тебя дождаться. Можешь сесть вон там.

— Так далеко от нас всех? — произнесла Перла, затягиваясь сигареткой.

Армения залилась румянцем. Упругим, как у пантеры, прыжком она переместилась к Родольфито, оказавшись прямо перед ним.

— А что это у тебя такое? — Головка склонилась к плечу, ярко-красные губки приоткрылись в насмешливой улыбке. — Это подарок, о боже! — И на секунду обратилась ко всем присутствующим, изобразив искреннее удивление: — Подарок папе и маме, я угадала? — И снова вернулась в прежнее положение, лицом к лицу с побледневшим Родольфито. — На юбилей, так? Поглядите же на него: единственный гость, который пришел со своим отдельным подарком, — какая красота, какой такт, какое внимание к деталям! Покажи-ка мне его, Родольфито.

Родольфито, вцепившись в коробку, не знал, на что решиться. Он ничего не понимал. Покрасневшее лицо Армении предвещало недоброе. С первого мгновения своего появления в гостиной он ощутил на себе холодные взгляды трех сестер, этих ледяных сфинксов в языках пламени, и почувствовал, как в него, словно дротики, вонзаются иглы трех пар глаз, оглядывающих его с головы до ног.

— А почему бы нам не посмотреть подарок? — предложила с дивана Лиссабона.

Братья Кастаньеда встретили это предложение аплодисментами, на фоне которых громыхнул смех Цезаря.

— Нехорошо открывать чужие подарки, — вынесла вердикт Перла.

— А мы его снова закроем, — сказала Армения и протянула тонкие изящные руки к коробке: — Просто умираю от любопытства.

И положила пальчики на бант из золотистой ленты, которой была обвязана коробка, пока что в полной безопасности пребывавшая в руках Родольфито.

— Не думаю, что это разумно, — заявил он и попятился было назад.

Попытка отступления была встречена всеобщим хохотом. Засмеялись даже Перла и Тина, не проявлявшие особого энтузиазма относительно этой затеи.

Быстрым движением пальцев Армения развязала бант и принялась изучать содержимое коробки.

— Целых два подарка! — воскликнула она. — Просто чудо!

— Да, — обреченно подтвердил Родольфито и сам вынул из коробки небольшую скульптуру из мрамора, копию «Моисея» Микеланджело. — Каррарский мрамор, — уточнил, словно продекламировал, он.

Армения, еще ярче залившись румянцем, опустила руку в коробку и достала на всеобщее обозрение второй подарок: некий предмет одежды — великолепный, с серыми и черными выпуклыми точками.

— Что это? — спросила Перла.

— Жилет для магистрата, — промямлил Родольфито. — Из страусиной кожи.

— Боже, бедный страус! — вскрикнула Армения и отшвырнула от себя жилет, тот приземлился на кресло, в котором развалился Цезарь Сантакрус, безразмерная физиономия которого растянулась от нового взрыва беззвучного смеха.

— Черт подери, — обронил Цезарь, — лучше бы ты притащил бронежилет, Родольфито.

Братья Кастаньеда поддержали это замечание очередным громоподобным взрывом хохота, и трое кузенов с энтузиазмом занялись изучением жилета.

— Так, значит, «Моисей» предназначается маме, — сказала Армения. — В жизни своей не видела такой красоты. — И тут она ловко выхватила из рук Родольфито «Моисея» и уронила скульптуру так естественно, что со стороны это выглядело простой оплошностью. — Ой, он упал. Кажется, у него голова отвалилась.

— Не беда, — заявила Лиссабона, — можно примотать бинтом: сделаем бедняге перевязку, как в больнице. — Она опустилась на колени, чтобы подобрать голову скульптуры, и теперь держала ее в руках, подняв повыше для всеобщего обозрения, однако голова упала снова, на этот раз из ее рук. Прокатилась, как мячик, по полу и остановилась, грозная и невидящая.

Армения подобрала ее и стала осматривать.

— Ой, — сказала она, — кажется, у нее нос отвалился. Какая жалость.

Ошарашенный Родольфито не сводил глаз с сестер.

— Что вы делаете? — спросила Перла. Бросив свой окурок в пепельницу, она встала с кресла, завладела головой «Моисея», вырвав ее из рук Армении, подобрала с пола тело и нос и демонстративно сложила все это на покрытом позолотой столике. — Вы как будто сговорились расколотить скульптуру сеньоры Альмы на мелкие кусочки. Она здорово расстроится.

Появился официант с подносом, уставленным бокалами с вином. За ним впорхнула девушка в белом фартучке, немедленно пробудив восхищенный интерес у кузена Цезаря: взгляд его сфокусировался на ней, глаза восхищенно вспыхнули. У девушки в руках был поднос с сырами и холодными закусками. Появление на сцене прислуги всех успокоило. Родольфито в полуобморочном состоянии опустился в кресло рядом с Перлой, в ком увидел свою единственную защитницу. Кузен Цезарь облачился в жилет магистрата.

— И как он на мне? — спросил он.

— Как на страусе, — ответил Ике. — Теперь тебе только яйцо снести не хватает.

К ужасу Родольфито, Перла его покинула: она отправилась за официантом, а настигнув его, опустила одну из своих унизанных кольцами ручек ему на плечо и проговорила:

— Принеси-ка мне рюмочку чего покрепче, ладно? Цветные прохладительные напитки — не по мне.

— Это вино — красное и белое, — опешил наивный официант.

Перла посмотрела на него с упреком. Официант исправился.

— Есть водка, джин, ром, — сказал он.

— Я ж тебе сказала — на твой выбор, красавчик, — небрежно заметила Перла, — мне без разницы. — Все это она прошептала скороговоркой, после чего вернулась на свое место подле Родольфито, а залившийся краской официант ретировался, отправившись на поиски заказанных напитков.

Кузены уже чокались и произносили тосты. Тина внимательно наблюдала за своей сестрой: то, что Перла не взяла бокал с вином, повергло ее в изумление.

— А Франция где? — не обращаясь ни к кому в особенности, но и ко всем сразу, спросил упавший духом Родольфито.

— В Европе, — откликнулась жестокая Армения, не склонная прощать.

— Она в своей комнате, — примирительно проговорила благоразумная Пальмира. Ей было жаль Родольфито. Она все еще думала, что, быть может, газетная заметка — утка: а почему, собственно, нет? Кроме того, люди правду говорят: лицом бедняга Родольфито был так похож на жабу, что того и гляди заквакает. И что только Франция в нем нашла? Одному богу известно.

Родольфито вызывал к себе неподдельное сочувствие, ведь он и вправду был очень похож на жабу, буквально один в один, к тому же он являлся биологом с физиономией земноводного, еще и защитившим диссертацию о жабах, как говорила Франция, а теперь писал книгу под названием «Виды лягушек в Боготе» и спал в окружении жаб и лягушек всех цветов радуги. Конечно, столь длительное существование бок о бок с подобными тварями сделало его и самого похожим на них — с этими его вечно влажными волосами зеленоватого оттенка, прилипшими к черепу, с тонкими, словно разрез ножом, губами, с этими непроизвольными движениями рук, похожих на две лягушачьи лапки… Может же быть так, подумала благоразумная Пальмира, что если Франция его поцелует, то он превратится в принца.

И она беззвучно засмеялась.

— Подожду ее еще минутку, — произнес терзаемый сомнениями Родольфито, поглубже забираясь в кресло.

— А почему бы тебе не подняться к ней в комнату? — подбодрила его сострадательная Пальмира.