Диагноз: Смерть (СИ) - Корд Виктор - Страница 8

Двое были трупами, которые забыли списать. Гангрена, сепсис.

А вот третья…

Я нажал на профиль.

Объект № 74-Б «Валькирия».

Имя: Вера (Фамилия стерта по протоколу «Отказ от Рода»).

Возраст: 28 лет.

Класс: Тяжелый Штурмовик (Ранг «Мастер» в прошлом).

Диагноз: Компрессионный перелом позвоночника (L1-L5). Полный паралич нижних конечностей. Разрыв спинного мозга. Атрофия мышц.

Примечание: Агрессивна. Склонна к суициду. Подлежит утилизации через 24 часа (экономическая нецелесообразность содержания).

Я вгляделся в фото.

Даже на тюремном магшоте, с номером на шее и синяками под глазами, она выглядела опасно. Широкие скулы, короткий ежик светлых волос, взгляд загнанной волчицы, которая готова перегрызть глотку, даже если у нее остались только зубы.

Бывший гвардеец. Элита.

Сломали позвоночник? Значит, кто-то очень постарался. Магическая броня так просто не ломается.

— Идеально, — прошептал я. — Беру.

«Холодильник» — так называли склад временного содержания должников на окраине промзоны.

Бетонный куб за колючей проволокой.

Я подошел к КПП. Часы показывали четыре утра. Самое глухое время.

В будке клевал носом охранник — жирный, потный мужик в расстегнутой форме ЧОПа «Грифон».

Я постучал ножом по стеклу.

Он дернулся, пролил на себя кофе и схватился за дубинку.

— Че надо⁈ Закрыто! Приемка товара с восьми!

Я приложил планшет к сканеру на стекле.

Экран мигнул зеленым. [Доступ разрешен. Уровень: Гость (В). Поручитель: С. Волков].

Глаза охранника округлились. Он перевел взгляд с планшета на меня — грязного оборванца. Когнитивный диссонанс в его мозгу читался без всякой магии.

— Я за грузом, — сказал я, убирая планшет. — Самовывоз. Объект 74-Б.

— Валькирия? — он сплюнул. — Так ее завтра в крематорий. Она ж не ходячая. На кой она тебе? На запчасти?

— Не твое дело. Открывай.

Охранник почесал брюхо. В его маленьких глазках зажегся алчный огонек.

— Документы-то в порядке… Но вот оформление… Бумаги писать, печать искать… А смена-то ночная…

Классика. Вымогательство.

— У меня нет времени на твои ребусы, — я сунул руку в карман и достал последние 50 рублей. Мятую бумажку. — Это за «быстрое оформление».

Он скривился.

— Полтинник? Ты смеешься? Это даже на пиво не…

— Это полтинник, — перебил я его, наклоняясь ближе, — или звонок Волкову с докладом, что ты саботируешь выдачу его личного заказа. Он сейчас как раз в плохом настроении, только что кровью блевал. Хочешь проверить?

Блеф был грубым, но имя Волкова действовало в этой структуре как магическое слово.

Охранник выругался, сгреб купюру и нажал кнопку.

Лязгнул замок.

— Забирай свою калеку. Только тележку сам толкать будешь.

Внутри воняло хлоркой и застарелым потом. Длинный коридор, клетки, клетки, клетки.

В большинстве было тихо — обитатели спали или были под седативными.

Мы дошли до тупика.

— Эй, 74-я! На выход! — охранник ударил дубинкой по решетке.

В углу камеры, на грязном матрасе, что-то шевельнулось.

Женщина.

Она была крупной. Широкие плечи, мощные руки, которые сейчас казались слишком тонкими. Ноги безвольно лежали под серым одеялом.

Она подтянулась на руках, села.

Ее глаза встретились с моими.

Там не было мольбы. Там была холодная, свинцовая ненависть.

— Очередной урод? — голос у нее был низким, прокуренным. — Вали отсюда. Я не работаю. Ни ртом, ни чем другим.

— Я не из борделя, — сказал я, открывая клетку (ключ дал охранник). — Я врач.

— Врач? — она хохотнула, и этот звук был похож на кашель. — Пришел добить? Давай. Сделай милость.

Я зашел внутрь.

«Истинное Зрение» просканировало ее позвоночник.

L3 раздроблен. Спинной мозг пережат костными осколками и гематомой. Нервные окончания не мертвы, они в стазисе.

Это не приговор.

В моем мире это лечится сложной операцией и месяцами реабилитации.

Здесь… здесь я могу сделать это быстрее. Если найду ману и материалы.

Главное — «проводка» цела. Магические каналы не повреждены, просто заблокированы травмой.

— Я не буду тебя убивать, — сказал я. — И жалеть не буду. Мне нужен боец.

— Я калека, — она плюнула мне под ноги.

— Ты — поломка механизма. А я умею чинить механизмы.

Я присел перед ней на корточки.

— Сделка, Вера. Я возвращаю тебе ноги. Ты отдаешь мне свой меч и верность. На один год. Потом валишь на все четыре стороны.

Она замерла. В ее глазах мелькнуло что-то… Не надежда. Недоверие.

— Ты врешь. Позвоночник не лечится. Даже Магистры сказали — в утиль.

— Магистры — идиоты, которые молятся на свои дипломы. Я — Реаниматолог. Я работаю с тем, от чего другие отказываются.

Я протянул ей руку. Грязную, в засохшей крови.

— У тебя нет выбора, 74-я. Завтра тебя сожгут. Или ты поедешь со мной и получишь шанс сломать хребет тому, кто сделал это с тобой. Решай.

Она смотрела на мою ладонь секунд десять.

Потом перевела взгляд на мои глаза. Видимо, увидела там ту же тьму, что и в своих.

Ее рука — жесткая, мозолистая — сжала мою. Хватка была стальной. Сила в руках у нее осталась чудовищная.

— Если ты врешь, — прошептала она, — я задушу тебя во сне. Руки у меня работают.

— Договорились.

Я обернулся к охраннику, который курил у входа, наблюдая за шоу.

— Где инвалидная коляска?

— Вон там, в углу. Только колесо скрипит.

Я подкатил ржавую каталку. Вера подтянулась на руках и перебросила свое тело в кресло. Ловко, привычно. Видимо, парализована она уже пару месяцев.

Мы выкатились из «Холодильника» под утренний дождь.

Небо серело.

Я толкал коляску. В кармане было пусто. Мана на нуле. Я не спал сутки.

Но у меня был Танк. Пока без гусениц, но с пушкой.

— Куда мы? — спросила она, когда мы вышли за ворота промзоны.

— Домой, — ответил я. — У меня там еще один пациент. И, кстати… ты умеешь чистить картошку? Потому что повар из меня хреновый, а жрать хочется зверски.

Вера хмыкнула.

— Умею. Но ножи мне не давай. Я могу передумать насчет удушения.

Мы двинулись в сторону трущоб.

Странная процессия: подросток-врач и парализованный гвардеец на ржавой коляске.

Новая элита этого города.

Ржавое колесо инвалидной коляски скрипело, как несмазанная петля виселицы.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Мы въехали во двор особняка.

В предрассветных сумерках руины родового гнезда Кордо выглядели особенно жалко. Обрушенный флигель напоминал гнилой зуб, а заколоченные окна главного корпуса смотрели на нас с немым укором.

Вера, сидящая в кресле, задрала голову. Дождь стекал по ее короткому ежику волос, по шраму на щеке.

— И это твой замок? — ее голос был сухим, как пепел. — Я думала, ты просто бомж. Оказывается, ты бомж с недвижимостью.

— Это база, — я толкнул коляску через порог, налегая всем весом (ребра отозвались привычной вспышкой боли). — Стены крепкие. Подвал глубокий. Остальное — косметика.

В холле пахло лекарствами и старостью.

— Кузьмич! — крикнул я.

Тишина.

Сердце пропустило удар. Неужели старик не выдержал?

Из кухни донесся слабый звон крышки о кастрюлю.

— Здесь я… барин…

Я выдохнул. Живой.

Мы вкатились на кухню.

Картина маслом: Кузьмич, бледный как смерть, с перемотанным животом, пытается заварить чай. Трясущиеся руки, на лбу испарина.

— Оставь, — я подкатил Веру к столу. — Тебе лежать надо, герой. Вставать запрещено. Швы разойдутся — кишки ловить будешь.

Старик осел на табурет, глядя на мою спутницу.

— Гости?

— Охрана, — я кивнул на Веру. — Знакомься, это Вера. Вера, это Кузьмич. Он готовит лучший самогон в этом районе, но сейчас он на больничном.

Вера окинула старика цепким взглядом профессионала.

— Ранен?

— Прооперирован. Мной.