Раз, два, три — замри - Аристова Ольга - Страница 30

За Катьку, которая все никак не может перестать играть в жмурки, каждый раз замирая, когда очередной мужчина трогает ее глазами, за Катьку, считающую красные машины, прежде чем ответить «да» или «нет», за Катьку, которая вписывается в любую игру, лишь бы не брать ответственность за свою дурацкую жизнь.

Катя так и не почувствовала, что вернулась домой. Она могла уйти, потеряться на неделю или не возвращаться вовсе. Могла питаться только крекерами и недозревшим арбузом или вообще сесть на кофейно-никотиновую диету. Могла лежать целыми днями, орать старую попсу, танцевать голой. В игре в свободных женщин все было просто. Непросто было только одно.

Знать, что мама много раз изменяла отцу.

Катя до сих пор не может забыть тот вечер, когда мама уехала к очередному любовнику, а Катька-подружайка осталась дома — делать что взбредет в голову, а по факту читать все подряд, с книжной полки с классикой, недочитанной в школе. Чтение успокаивало Катю, дарило ощущение домашнего уюта. И даже какой-никакой заботы. И тут позвонил отец, спросил, как дела, как мама, что-то она недоступна. И в Кате что-то вдруг рухнуло сквозь ребра, почки и кишки, разрывая мягкие ткани, стекая потоком черного, липкого, чужеродного. Совсем как в детстве. Катя сказала: ой, мама в ванной, я передам, что ты звонил, да, конечно, передам, да, да. Катя знала, что у отца не будет второго шанса позвонить в этот день, в море вообще не так просто поймать связь. Катя тогда еще представила, как положит трубку и отец исчезнет в немом небытии. В море мужчины преимущественно молчат, ведь им некому смотреть под юбку и некого окликать. На суше Катин отец был мужчиной, похожим на сотни других мужчин, шатающимся по пустынному приморскому городку в ожидании очередного рейса. Но Катю он никогда не окликал.

— Люблю тебя, пап, спокойной ночи.

Это был первый раз, когда Катя тем летом взяла такси до автовокзала и там долго стояла напротив входа, смотрела на пустые лавки, под которыми ветер гонял бычки и пакеты. А ей казалось, что она на дне океана и ей уже никогда не добраться до земли. Маленькие города вроде Находки уходят в небытие как будто сразу. Мама однажды рассказала Кате, как тонут старые корабли: огромная масса металла с заключенными в нее людьми разом уходит под воду. Где бы Катя ни находилась, Находка тянула ее вниз.

В один из таких дней, который начался с ментоловых сигарет и обещал закончиться ими же, Катя увидела в магазине знакомые круглые плечи и длинный мелированный хвост. Даша клала в руку кассирши мятые коричневые бумажки, чтобы забрать с прилавка вареную кукурузу и пачку винстона. Рядом топтался мужчина и вместо прилавка рассматривал Дашины шорты. Когда Даша закончила и стало можно, Катя привычно ткнулась носом в ее теплую шею.

— Как ты? Такая красивая стала!

— Давай, может, кофе?

Даша предложила кафешку на другом конце города, рядом с ее работой. Она пошла по следам своей мамы и стала парикмахершей. Кате хотелось снова завоевать Дашу, доказать, что она своя, но при этом новая, московская, интересная.

Из Москвы Катя прилетела налегке: пара футболок, шорты и джинсы. Но в Находке так одевались только лохушки — пришлось лезть в мамин шкаф и выбирать среди десятков платьев самое «мне еще нет тридцати». Впрочем, в гардеробе Катиной мамы почти все были такие. Провести время с Дашей хотелось красиво, как в школьные годы, когда они смотрели клипы Бритни Спирс и Агилеры и красили друг другу губы и глаза. В этот раз Катя сама накрасила губы маминым блеском, надела мамино платье и темные очки. К платью понадобились босоножки на платформе, к босоножкам — сумка. Катя покрутилась у зеркала и удивленно хмыкнула — вылитая мама.

Катя даже послала себе воздушный поцелуй — в маминой повседневной коже она была более красивой.

Даша ждала Катю, покачивая хвостом из стороны в сторону. Загорелая приморская красотка на высоких каблуках и стройных ногах. Катя еще подумала, что Даша все такая же мягкая и золотистая, как в детстве. Казалось, если лизнуть ее плечо, на вкус оно будет как жженый сахар. Сама Катя всегда некрасиво краснела на солнце, а за время жизни в Москве окончательно превратилась в бледную поганку.

Даша тоже была в платье — как идеально они совпали, подумала Катя. И протянула Даше руку по старой привычке. Та секунду помедлила, но тоже протянула ладонь.

В кафе они выбрали столик у окна и попросили убрать лишний стул. Нас будет двое, спасибо. И посмотрели друг на друга, как будто их обеих только что вынесло волной на берег и нужно отдышаться. Стряхнуть пыль и песок с дружбы, однажды канувшей горящим бычком на дно отвертки. Даша заказала американо, а Катя — латте. Чашка в Катиной руке подрагивала и стучала по блюдцу.

Даша принялась рассказывать о своих бывших, но Катя с трудом улавливала суть.

— Этот город — город гопников, — говорила Даша.

«Ну это я и так знаю», — думала Катя.

— Мой бывший рассказал всем корешам, что я делала ему минет, — говорила Даша, — и теперь меня называют шлюхой.

— Какой идиотизм, — говорила Катя, — они, наверное, даже позы во время секса не меняют.

Даша молча посмотрела в окно — на пустую парковку и бутафорную китайскую стену, которую строили для привлечения туристов, а получился очередной ТЦ.

— Как Юля? Видела ее?

Даша принялась прореживать пальцами длинный хвост.

— Видела, она с бандюками связалась. Сейчас опять сидит, только уже не в колонии для несовершеннолетних, а в настоящей тюрячке.

— За что?

— То ли наркоту толкала, то ли шлюх на базы отдыха возила. Может, и то и другое. Мы об этом больше не говорим, не наши проблемы.

«Мы» — это Даша и Димасик, который вымахал в огромного детину, гонял на черной тачке и был вечно при делах.

Катя покивала. Юля и в детстве была проблемной, взведенной, как курок. Однажды Катя пошла одна гулять с пацанами из песочницы на ближайшую сопку: покурить, поржать, пососаться. Спускались они уже в темноте, спотыкаясь об острые камни, и все ее белые босоножки залило кровью от разбитых пальцев, и Катя их выбросила только потому, что боялась: Юля узнает. Боялась, что та будет завидовать и снова украдет у Кати что-то важное. Часы, привезенные отцом из Америки. Диск с альбомом метеора. Красивую баночку из-под корейских конфет.

Но в то же время Юля была сердцем их дружбы. Той, кто скрепляла их сколы и неровности. Той, кто затеяла игру, в которую Катя все никак не может перестать играть.

— А помнишь, как мы втроем ходили в кафе? Как оно называлось… какая-то «Роза».

— Ага, «Зимняя роза». До сих пор помню то мороженое с цветным желе. Вкусное было, жесть.

— Юля всегда за всех платила.

— Ты что, все еще паришься? Забей, и всё.

У Даши на указательном пальце была ранка от вырванного заусенца — кончик пальца распух и покраснел. И Катя вдруг вспомнила, что видела, как Даша мастурбирует.

Они втроем сидели у Юли на диване и смотрели зачарованных. Даша делала это как бы между делом, раздвинув ноги и двигая пальцами почти безразлично. На экране обжимались Фиби и Коул, и Даша смотрела в экран не моргая. Тело Кати тогда покрылось мурашками, и она отвернулась. Даша попробовала обратить все в шутку и рассказала, что как-то задумалась и начала мастурбировать при Димасике. Юля перестала вырезать тень (фонарь и пьяный мужик, подумала Катя) и оглянулась на Дашу: ты че, дура? Даша показала фак и склонилась над Юлиными обрезками: сама овца. Хуйню какую-то вырезает, а еще че-то вякает.

Ката тогда еще подумала, что у Даши под бронежилетом наверняка нежная устрица. От этих мыслей Кате вдруг стало неловко, она вскочила с дивана, сказала, что ей пора домой, и сбежала.

Даша тем временем принялась рассказывать, как они с Димасиком объездили все ближайшие пляжи и хотят рвануть на север края, где еще одному челу акула руки откусила, прикинь?

Катя слышала эту историю сто раз, но смиренно послушала в сто первый. Даша строила между ними мосты, и Катя была ей за это благодарна. Сама она вдруг замкнулась и стала отвечать односложно.