Раз, два, три — замри - Аристова Ольга - Страница 28

Катя (через 20 лет)

Весной в Ереване пахнет акациями. Деревья, похожие на водопады, заполняют улицы и подворотни, их белые плотные гроздья свисают совсем низко, можно подпрыгнуть и сорвать целую пригоршню и впиться носом в ожидание летних каникул, в запах ягод, перемешанных с сахаром, дынного мороженого, чуть солоноватого арбуза, съеденного на море. Запахи Находки в мае. В детстве Катя ночью открывала все окна в своей комнате настежь и не могла надышаться. А днем они с девочками срывали прохладные цветы и сосали кончики их сладких стебельков. Катя мечтала, что всегда будет май, трепетный и хрупкий, как первая бабочка в кулаке.

Но потом приходило лето, требовательное и мощное, настоящее цунами, а не лето. Катя знала, что однажды такое лето сломает все, что они с девочками строили годами из прибрежных камушков, выбеленных солнцем палочек и фантиков.

И оно сломало.

Катя всегда думала, что из них троих первой исчезнет она. Станет белым пятном на общей фотографии. Вычеркнутым номером в телефонном справочнике. Дверью без номера и без звонка. А Юля — Юля должна была быть всегда.

Юля с ее фигурой телезвезды. Юля с ее ровным загаром и тонкими пальцами. Юля с ее улыбкой, ее запахом, ее улыбкой, ее запахом. Юля.

Как будто их первый день на море был только отсрочкой неизбежного. Юля все-таки утонула, но не в воде, а на полу комнаты с обгорелыми стенами.

До центра Еревана можно легко дойти пешком, но Катя вызывает такси, чтобы скорее выбраться из пыльного, пустынного Арабкира. Дорога в центр летит по горному серпантину, и несколько минут можно смотреть на Арарат, такой огромный и невероятный, что кажется приклеенными к небу фотообоями. На очередном крутом повороте таксист полуоборачивается к Кате и спрашивает: откуда? из России? из Москвы, да? жил там пять лет, хороший город, что, не из Москвы, а откуда? Катя говорит: из Владивостока. Находка — город-утопленник, его нет и никогда не было на географических картах ее собеседников. Таксист кивает: всегда хотел там побывать, такие люди, такая природа. Думает, что Кате будет приятно. Но Катя отворачивается и делает вид, будто ищет что-то важное в телефоне. Она ненавидит этот образ девушки из загадочного далекого края, где тигры ходят по улицам и дети едят на завтрак дорогущий гребешок. Картинка, которую придумали в столице, не имеет ничего общего с городом, в котором Катя и все, кого она знала, бесконечно тонули в страхе, что настоящая жизнь проходит мимо где-то там, в восьми с половиной часах полета на самолете. Пока таксист разглагольствует о море и пляжах, Катя молчит до конца маршрута, прокручивая в голове кадры из детства.

Даже подростком Катя понимала, что единственный ее шанс выжить — это выбраться и уехать. Но иногда становилось так темно и тяжело, что хотелось свалить прямо сейчас. Куда угодно. Исчезнуть. Убежать из дома и бродить по сказочным мирам. И тогда Катя шла на железку.

Катя до сих пор хорошо помнит, как много лет назад сидела одна на нагретых приморским июлем рельсах и ждала чего-то: то ли электрички, то ли крепких объятий. Перед ней сиял похожий на обрезки фольги пустырь, посреди которого самоуверенно тянула к небу головы-звезды сурепка, чуть дрожа в волнах жара. Катя смотрела на нее и думала, как мало ей нужно, чтобы выживать, совсем ничего, по сути, — пустая трещина, чтобы не унесло ветром. Немного дождя. Немного самоуверенности. Они с девочками тоже каждая выросли в своей трещине. Год за годом их топтали родители, братья, одноклассники и прочие прохожие, но они все равно тянулись вверх. Живые. Громкие. Почти бессмертные.

Даша подошла к ней совсем тихо, и Катя дернулась как от удара, когда Даша коснулась ее плеча: Леха сказал, где тебя найти. Присела рядом, закурила. Без шухера, совсем как Юля.

Когда первая почти догорела, Даша прикурила от нее следующую, покосилась на Катю и спросила так, будто уточняла, хватит ли у них мелочи на отвертку: ты знала про Костю?

Катя неопределенно качнула головой. Не знала, но и знала одновременно. Странно, что Даша не знала. Видимо, пожалел малую, не стал портить. Протянула руку за сигой, подкурила от Даши, такой прикур взасос. Дашу вдруг прорвало: а я не знала, узнала час назад, когда поднялась к Юле, а там Юлина мама, менты, соседи. Заглянула за дверь и увидела Юлю на диване в ее любимой горелой комнате, бледную и пустую, как допитая кока-кола. И что-то большое и неподвижное на полу. Ко мне подошла теть Надя, мол, Дашунчик, уходи, не до тебя сейчас. А я никак не могла успокоиться: а что, а когда? Да когда-когда, вечером вчера, всю ночь с ним таким просидела, может, и дальше бы сидела, если бы я не приехала. И тогда я протиснулась мимо теть Нади и закричала Юле: я могу его вернуть, хочешь? Верну Костю! Только скажи! А она мне: иди на хуй, овца тупая! Съебала отсюда, пока я тебя тоже не зарезала!

Катя с каждым Дашиным словом все сильнее каменела, становилась серым валуном, с которого тогда, еще в начале лета, прыгнула в омут. Она медленно повернулась к Даше, будто вороча огромные прибрежные камни, и спросила: а что бы это изменило? Ну, если бы сказала. — Я бы все исправила. Я умею.

Катя снова уставилась на пустырь и ответила так тихо, что Даше пришлось к ней прижаться: может, и хорошо, что не сказала. А про себя подумала, что Юля, получается, решила сама стать омутом. Стала частью вечной сказки. Девочка повернулась на бочок, и ее захотел утащить серенький волчок. А что было дальше — то не детского ума дело. В сказках волка убивают, а девочку спасают. В жизни же девочки каким бочком ни поворачиваются — все сладкие. А спасатели всегда опаздывают или, еще хуже, обвиняют и журят. Вот и учатся девочки убивать волков сами.

Каждый волчок знай — на чужой бочок рот не разевай.

Очередное Дашино «почему?» утонуло в громком гудке. Из-за сопки вынырнула электричка. Даша сказала: пойдем. Катя не шелохнулась. Даша тряхнула Катю за плечо, но Катя вся будто вросла в рельс, от растоптанных носов сандалий до кончиков светлой челки.

Катя не помнит, о чем думала в тот момент. Помнит внезапно навалившуюся тяжесть. Такую, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Казалось, каждая ее волосинка стала весом в тонну. Еще несколько тонн электрички Катю совсем не пугали. А потом ее снесло с места, и она покатилась по пустырю, размазывая по светлой майке и предплечьям черные стрелки мазута, желтую пастель пыльцы. Рядом вдыхала помутневший воздух до самого позвоночника Даша. С очередным выдохом Даша прошептала: овца.

Они с Дашей были друг другу не очень нужны, но все равно терлись рядом, как две располневшие ляжки. Потом Катя уехала во Владивосток, а Даша осталась. Буду ждать Юлю, сказала. Катя вся пропиталась чувством вины, как морская губка (подходит для любого типа кожи), но все равно уехала, она слишком устала: ждать, оплакивать, притворяться, что после того лета была жизнь. На похороны Кости Катя тоже не пошла, только качалась с утра до вечера на радиоволнах, ждала, когда ведущие снова обмусолят Юлю во всех подробностях. Жертва или убийца? Находкинская Чикатила. Держите подростков подальше от колюще-режущих. Хачиха завалила белого брата.

Во Владивостоке Катя окончила колледж, взяла гэп-ер, потом еще один, устроилась торговать сиди-дисками: советовала покупателям пост-рок и дарк-вейв, но все хотели только Михаила Круга. Катя смотрела, как строятся мосты, как мосты горят, как по мостам пускают первых пешеходов и первые авто. Никто не тянул Катю на себя, никто не удерживал. Катя тихо качалась на месте, как буек. Искала в толпе длинную загорелую шею, кофейные кудри, а когда находила, задерживала взгляд, пока не убеждалась — нет, не она. Иногда звонила мама и спрашивала, когда домой, и Катя отвечала: не знаю.

Не знаю, не знаю, не знаю.

Лица и тела ускользали от Кати, как юркие рыбки. Кате посоветовали носить кольцо на большом пальце, но в итоге Катя открыла для себя только новые зоны молчания. Погрузилась в бесконечную тишину. По ее поверхности скользили лучи какой-то новой жизни: саммит АТЭС, Аякс, территория опережающего развития, аэроэкспресс. Город светился от лоска и больших надежд. Но когда Катя проезжала под Золотым мостом, он шептал ей, что пора остановиться, звал всмотреться в мутные глубины моря с его высоты, наконец-то оттолкнуться и коснуться самого дна.