Раз, два, три — замри - Аристова Ольга - Страница 22

А там мужик с малым, походу, сре́зать от остановки через рынок решили. Оба чурки, узкоглазые, на нашем только халя-баля. Ну пацаны и дали мужику пиздов за всю хуйню. А малой стоял смотрел, как батю его херачат. И Серый тут заметил, что у малого кроссовки четкие.

Ну и снял их с лоха. Но сначала пизданул его, чтобы не рыпался. Потому что так правильно, так по понятиям. Да, малая? Правильно?

Леха смотрит на Серого как тот малой.

И Даше кажется, она знает, что будет дальше. Она говорит Юле: пойдем подышим.

Юля тут же подскакивает с матраса, на ладони занял боевую стойку однорукий краб.

На углу дома Юля закуривает и обводит красным кончиком сигареты тигровые полосы заката: малая, прикинь, тут ларек недавно грабанули. Засунули ствол в окошко, и, типа, гони все, что есть.

Это их последняя сига, так что курят одну на двоих. Даша глубоко затягивается, пока легкие не обжигает как морской солью. Выдыхает: «Круто, вот бы мне ствол». — «И че бы ты с ним делала, малая?» — «Уехала бы в Москву».

Мать рассказывала, когда Дашин батя грабил ларьки, у него тряслись руки, прямо как у Лехи, когда его Жека прессовать начал. Продавщицы только разводили руками — денег не было ни у кого, деньги просто исчезли из мира, растворились, как пена на берегу. Настоящего ствола у Дашиного бати тоже не было, только игрушечный. Поэтому он, наверное, и уехал во Владивосток, а не в Москву.

Из штаба выходит Серый, костяшки сбиты, на печатке кровь. Такими печатками гопники ставят отметины на лохах, типа, метят территорию. Даша тянет к нему руки: Серый, так че вы там варите? Может, помочь?

Серый подходит к ней и говорит, давя каждое слово, как жука: малая, ты меня на понт не бери. Я не Жека, если уебу, потом не встанешь. Палит контору стоит, долбоебка.

Даша замирает, она не знает, что сделала не так, но знает, что еще немного — и печатка прилетит ей в голову. Серый плюет ей под ноги и уходит обратно в штаб. Прошла любовь, завяли помидоры. На улице все еще никого, только удушающе пахнут первые кусты сирени, да бабки у соседнего дома кидают семки в беззубые рты. Дашу вдруг начинает крутить и нести, будто она спирта вместо пиваса навернула. Она прижимается лбом к железной подъездной двери. Мудак, мудак, мудак!

В кармане шорт завалялась затертая лав из, и Даша читает: любовь — это… потерять аппетит. Но Даша всегда хочет есть.

Юля говорит: Даш, пойдем.

Даша знает, что надо идти, что дома ждет горячая ванна от бабули и очередная тележвачка с Димасиком под боком. И вообще Юля старшая и лучше знает, когда надо остановиться. Но Даша хочет сама: выбирать, выбираться.

Даша говорит: не надо меня спасать, понятно?

Юля говорит: дура. Потом говорит: вы с Катей друг друга стоите, овцы, блин.

Бросает Даше под ноги как плевок: удачи! — и бежит к тенистой аллее, рассыпаясь на пятна света и тьмы, то вспыхивая кудрявой макушкой, то сливаясь китайской темно-синей джинсой с буйной темно-зеленой листвой, пока не исчезает совсем. Катю Юля, походу, так же кинула.

Даша шепчет: пошла ты — и плетется обратно: под козырек, на лестницу, потом за дверь. Если что пойдет не так, она потом отмотает и все исправит. Стопроц.

В штабе Серый и Жека — развалились на матрасе, передают по кругу странную сигу. Рубашки расстегнуты, золотая и серебряная цепи блестят в сумеречных лучах подвальных окон. Жека говорит: а, это ты, малая. А мы тут Лизу с девками ждем. Не видела их? Да че ты там мямлишь, э? Че пришла вообще? Вали давай, пока мы тебя по кругу не пустили.

Серый смотрит на Дашу и молчит, рядом со зрачком лопнул сосуд и залил белок красным, но Дашу это не пугает. Она стягивает топ через голову и остается в одном лифчике. Ее последний план, ее фулхаус в рукаве. Лиза бы ее похвалила.

В порнушке, которую включила Катя, было именно так. Двое мужчин смотрят, как женщина раздевается, потом подходят и начинают ее нежно целовать. Даша отчаянно хочет, чтобы Жека с Серым подошли ближе, обхватили ее своими руками, прижались к ней голыми торсами. Чтобы стало тепло и спокойно.

Но Жека с Серым сидят на матрасе и скалятся, как гиены в короле льве. Дашу всегда особенно пугал тот момент, где гиены медленно подбираются к Скару, чтобы вцепиться в него, рвать и кусать. Она вздрагивает и закрывает глаза.

У нее за спиной открывается дверь и пьяно хохочет Лиза: там бабки уже вашей ацетонкой укумарились! Вы че, варить разучились? Потом оглядывает Дашу и спрашивает: пацаны, вы че, по малолеткам теперь?

Даша оглядывается. Лиза в Дашином топе со стразами смотрит хитро и весело, типа, малая, если не сумеешь, я помогу, а поодаль из занавешенного паутиной угла на нее пялится Леха. У нею заплыл правый глаз и из носа течет что-то темное и густое, как малиновое варенье. Он смотрит на Дашу странно, исподлобья. Каждый вдох у него с жутким хрипом, вообще жесть — как в фильмах ужасов.

Жека кричит: ура, виагра!

Лиза падает на матрас к Жеке и начинает с ним сосаться, Серый придвигается ближе, ожидая своей очереди. Юля сказала, что это траходром. Но не сказала, что не для них.

Даша надевает топ, путаясь в завязках, и идет к выходу мимо Лехи. Тот кивает ей, типа, умная девочка, тебе здесь делать нечего.

На прощание Даша поворачивается и говорит:

— Жесть вы лохи. Я домой, короче.

Но ее никто не слышит.

Вечером звонит Юля:

— Дашка, ты щас охуеешь! Штаб сгорел!

— Там же Жека и Лиза! А Леха че? Серый?

— Леха цел, про Серого не знаю. А Лиза всё.

— В смысле всё?

— Ну, типа, совсем всё. Матрас загорелся, а они там с Жекой спали. Ну, типа спали, понимаешь, да?

— Ага. Жесть. А Жека че?

— Да ниче. Успел съебать.

Мать приходит с работы и говорит: нарежь хлеб, Дашуль, я колбасу купила. Даша режет хлеб, но хочет отрезать руки, ноги, голову, этот день целиком. Нож соскакивает с твердой корки, и на среднем пальце расцветает алая капля. Даша смотрит на нее, а потом аккуратно слизывает.

Она могла бы отмотать этот день еще раз. Но не станет.

Когда китаец на рынке схватил Лизу за руку, она подумала: ну все. нам хана. У нее под ветровкой было шесть ворованных топиков, у Ани — все восемь. Но китаец только вцепился в Лизину грудь глазами и затараторил: красавица, купальник по большой скидка, только для тебя! Лиза тут же вырвалась и крикнула Ане: бежим! У них наконец-то появился шмот на лето.

Катя (до похода на Вторяк)

Когда Катя впервые встретила Лизу, у той был золотой пирсинг с красным блестящим камнем в пупке и цветные резинки, вплетенные в черный мазут блестящих волос. А на ногтях — лак цвета листьев настурции, любимых Катиных цветов, в которые она любила прятаться в детстве от фей и сухопутных акул. Катя сразу захотела такой же, но не знала, у кого спросить разрешения. Зато Даша спросила: Лиз, че, модная до фига?

А Лиза ей: малая, пасть завали. Катя решила на всякий случай промолчать, но к Лизе прониклась и ждала ее, наблюдая целыми днями в окно за дорогой, что спускалась с верхнего Южного в нижний.

Лиза была другой, она просвечивала под чередой одинаковых дней, как черная лямка под белой блузкой. Но при этом Лиза идеально вписывалась в их с девочками мир: модный шмот, блеск на губах, ментоловый кент и сладкая отвертка. Она приходила к ним во двор посидеть на лавочке у дальнего подъезда, покурить на глазах у дворовых бабок и рассказать последние районные слухи. Юля и Даша сидели у Лизы в ногах и смотрели преданными котятами, которым дали попробовать вискас.

Катя на Лизу смотрела издалека, стесняясь своей медузьей беззубости, подводной молчаливости, в то время как Лиза была громкой и звучной, как мегафон. Ее так и называли за глаза — Лизка Мегафон.

Зато с бабушкой Лизы Катя здоровалась всегда. Бабушка Лизы стояла в длинном корейском ряду, где точно такие же маленькие, но очень бойкие женщины торговали паровыми пирожками пигоди[17] и острыми салатами из морковки, морской капусты, пророщенной сои и разного другого, что, как болтали некоторые, они откапывали на ближайших сопках и побережьях: красоточка, сюда подходи, салатик попробуй, рыбку, капустку! Катя сама не раз видела, как корейские бабушки облепляли пригорок возле ее дома, перебирая желтыми от загара и цветочного сока руками самые обычные сорняки. Взрослые еще шутили, что это они собак стерегут.