Раз, два, три — замри - Аристова Ольга - Страница 1

Ольга Аристова

Раз, два, три — замри

Катя

Девочки переминаются с ноги на ногу, готовые лопнуть от волнения в любую секунду. Они так долго ждали этот день, исправно мыли посуду и пылесосили, были ответственными и пунктуальными, ходили за хлебом и на почту, надевали теплые носки и кофты, пока июнь нехотя переваливался через свою холодную и дождливую половину. И вот они справились, они готовы. У них новые улыбки, новые косметички, новый язык. Язык девочек, которым уже можно на море без взрослых.

Одна из девочек — Юля — прищуривает левый глаз и светит подругам пачку парламента под пляжным полотенцем. Одна толкает другую, вторая — третью. Их смех вырывается наружу и брызгает на больничные стены подъезда бликами дискобола. Подъезд — это точка отсчета, ноль на графике координат, здесь они прятали бездомных котят от дождя, здесь увековечили на стенах первые ссоры: «Катя дура»; «Даша свинота»; «Юля тупая овца».

Первый поход на море девочки начали планировать заранее, еще в мае, когда липли комками жвачек к окнам жарких классов, когда несли домой, по-фетовски задыхаясь в душистых сводах акаций, четные и нечетные оценки, когда выбирали шмот на последний школьный дискач. Катя — топ с титаником, Юля — короткую юбку в клетку, Даша — леопардовые лосины.

Море без старших — это совсем другое море. Больше никакой возни в песке на берегу, никаких «вылезай, а то губы синие», никаких надувных крокодилов, спасательных кругов, полотенец с королем львом. Только изгибы, выпуклости и взгляды. А еще фруктовая отвертка[1] и ментоловые сигареты. Набор юной принцессы. Катя переходит в восьмой, Юля тоже. Даша — только в седьмой.

Юля, типа, за старшую, потому что родакам так спокойнее и потому что Юля выше всех. Бухло и сижки тоже обычно на ней. На Кате — фанта и крем для загара. На Даше — хавка.

Каждая слышит перед выходом:

— Только далеко не заплывай!

И каждая отвечает:

— Хорошо.

— Да, без бэ.

— Ну, мам!

Под строгими взглядами мам и бабушек девочки вываливаются из обклеенных плакатами гнезд прямо в город, омытый июнем, лучшим месяцем в году. Вода в июне уже не ледяная, скорее, как говорит Дашина бабушка, бодрящая, а пляжи тихие и пустые, никаких тебе сверкающих в адском ультрафиолете бикини, никакой орущей из иномарочных окон наглой попсы. Еще не стянулись на желтый песок и горячий шашлык туристы из Уссурийска, Партеза и Хабары[2], еще не опомнились тетки, замотанные в огромные гондонистые дождевики. Поэтому девочки торопятся — кто первый откроет сезон, тот ни дня не проведет без моря. Такой прикол.

Девочки, конечно, еще не знают, что запомнят именно этот июнь и каждое лето будут сравнивать с ним другие июни, слишком дождливые или слишком солнечные. Июни без сладкой ваты тумана в водостоках, без прозрачного бисера утренних паутин, висящих на невидимых нитях между сломанными качелями и серым, как половая тряпка, небом. Июни, где они больше не вместе.

И они говорят: да блин, да мы просто посидим на берегу, — но все равно надевают купальники: Юля — псевдоджинсовый, Даша — красный, Катя — мутно-зеленый. Поверх — шорты, топы. Юлины шорты держатся скорее на чистом упрямстве, чем на бедрах: две острые косточки торчат над позолоченным ремнем-цепочкой, четкие и гламурные. Катя тоже хочет себе такие, чтобы как с обложки всех звезд, а Даша о таких может только мечтать. Зато грудь у Даши большая и круглая, как у Памелы Андерсон, а Катя умеет крутить задницей, как в клипах. Они друг другу — три полоски на абебасах, сухарики три корочки, колгейт три в одном. Сколько они себя помнят, следуют негласному правилу: если что-то есть у одной, должно быть и у остальных. Катю отец научил кролем и по-лягушачьи, Дашу и Юлю никто не учил. Но Катя обещала. Четко, забились.

За ближайшим углом Юля сжимает губами сигарету и по-пацански чиркает спичкой в полураскрытой пригоршне. Мимо идет тетка с дошираком на голове и сканирует девочек взглядом. Катя тут же делает вид, что у нее расстегнулась босоножка, типа, она не такая. Юля презрительно хмыкает. Когда тетка проходит, Катя облокачивается на стену и крутит в пальцах зажигалку:

— Блин, Юль, тебе что, совсем пофиг? А если кто из подъезда увидит?

— Да не ссы. Я вот так за щеку спрячу, смотри.

— Девки, давайте реше. Нас ща точно запалят.

Даше мать пригрозила дедовым ремнем с тяжелой железной пряжкой, если хоть раз застукает ее за курением, и она нервно теребит завязки купальника, то и дело проверяя, нет ли кого за углом. Но Юля притворяется, что не слышит:

— Погнали, кто больше взатяг!

— Идут, идут!

— А-а-а-а, Дашка, дура, это ж теть Валя, вонючка чокнутая! А я сигу похерила!

— Сама дура, она сюда идет!

— Бежим!

Их несет мимо соседних домов, потом мимо тех, что соседние их соседним, пока не выносит на трассу, узкие дорожки вдоль которой каждый год топчет множество ног: в сланцах и сандалиях, в китайских шлепках и кедах, в длинных ластах и босиком, поднимая в воздух теплую песчаную пыль. Вокруг бедер повязаны полотенца, с голов свисают дворняжьими ушами футболки, руки с поднятыми вверх большими пальцами протянуты к трассе. Эту дорогу им показали папы и мамы, а тем — их папы и мамы. Здесь Дашу впервые укусил за икру шмель; здесь трутся о ноги тени посеревшего ячменя и вербейника; здесь совсем-совсем близкое море обводит сопки синей гелевой ручкой.

Когда девочки выбегают на дорогу, город наконец-то выпускает их из своих кирпичных клешней и они остаются сами по себе — дикие, свободные. Каждое их движение сильнее вспенивает отвертки, которые они бережно запеленали полотенцами. Носы босоножек зачерпывают придорожную щебенку, тусклое утреннее солнце трется о плечи и лопатки, а мужчины сигналят и машут руками — их заводят мыльные пузыри смешков и восклицаний, сверкающие голени, птичьи тонкие косточки, дерзкие стрелки-подводки, летящие искры волос, юность, юность.

Кате неймется. Она старательно ловит Юлины подколы, подставляется под ее теплые руки, которые щекочут и толкают, залезают под топик, взбалтывают тело, как газировку, отчего Катя приятно пузырится смехом и раскачивается во все стороны. Так, что почти падает на придорожный щебень. Так, что всем видно купальник и только-только наметившуюся грудь. Юля повисает на ней, хохочет. Машины сигналят без остановки. Даша старается тоже щипаться и толкаться, но всем, кто едет мимо на дорогих тачках, очевидно, на кого смотреть — для Кати и Юли пыльное бездорожье все равно что объектив телекамеры.