Припрятанные повести - Левитин Михаил - Страница 20

И все же, разглядывая ее исподтишка, я убедился, что не так уж и молода эта невеста, приехавшая на подработки из города, где каждый занимался с ней любовью. Возможно, она больна, 

даже

 наверное, но тому, кто упрямился во мне, на это было наплевать. Я только удивлялся, что же меня ведет, желание не возникало ни на секунду.

— Я бы не рискнул, — сказал гид, сидя рядом с шофером, и повторил: — Опасно. Никогда не прощу себе, если с вами что случится. Она клянется, что проверялась два дня назад, ну, они все так говорят. Но цена маленькая, девица, как вы хотели, черная, можно рискнуть.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Ну и скотина же вы, — сказал я. — Когда вы это слышали?

— Хотели, хотели! Все европейцы хотят 

негритянок

, правда, не все так смелы, как вы, чтобы искать их в наших горах. Но вы отчаянный!

Мне захотелось убить его.

Я оставил гида разбираться с портье и сразу повел ее к себе. Слишком растерян я был, чтобы запомнить, как она вошла в мой номер. Помню, мне хотелось, чтобы ей понравилось, нечасто ей выпадала возможность встречаться в таких номерах. Мне казалось, что она растеряется, некая излишняя уверенность в себе покинет 

ее

 и она сумеет хотя бы по-человечески взглянуть на меня. Я ошибся. Только первую минуту она была ошеломлена здешней роскошью, затем, не растерявшись, начала все оглядывать с подчеркнутым равнодушием, почти презрением.

И чем больше ей нравилось, тем недовольней она становилась. Скудный мой словарь не давал возможности вести беседу. Да и какая здесь могла быть беседа? С ней договорились, уплатили, привезли, надо раздеваться, ты в Колумбии, День всех влюбленных, адский хор под окнами в ночи. Но, осмотрев все, ткнула пальцем в дверь ванной и, получив мое торопливое «пожалуйста, пожалуйста», на время исчезла. Уф! Я вышел на балкон, позабыв все свои страхи. Чего бояться? Я привез к себе черную женщину с более чем сомнительной репутацией, она приводит себя в порядок, чтобы лечь со мной и заняться любовью, на которую я не претендую. Я не уверен, что имею право овладеть ею, и запомнит ли она мое объятие в череде других. Я представил себе целый сонм этих других: почтенных горожан, сельских рабочих, отпетых 

негодяев

, сопливых мальчишек, похотливых старцев, и мне стало не по себе.

Зачем она пришла ко мне? Должен ли я ей понравиться? Нравится кто-нибудь такой женщине, как она, и каким нужно быть, чтобы, уйдя, она тебя запомнила?

Сын говорил мне там, у нас дома:

— Папа, ты романтизируешь всех, даже проституток!

Что он скажет на этот раз? Думаю, будет мной очень недоволен.

Зато я дал ей заработать. Это ее заработок, возможно, она кормит больную мать, или алкоголика-отца, или дитя, прижитое с кем-нибудь. Биографии проституток очень похожи на биографии великих политических деятелей — все одинаково. Я не знал, что дал ей гид, и про себя решил, что доплачу.

Только сейчас я понял, что меня ничего уже не пугает, с ее появлением в моей комнате стало тихо, наверное, все разошлись, дискотеки снова стали магазинами с выключенным до утра освещением. Выключив свет, закрылись до утра. Или все-таки кто-то забросил город за спину, весь сразу, и унес? Ведь так бывает. Здесь все бывает, завтра разберусь. Знаю только, что в тот момент, когда буду с ней, снова завопит адский хор, засуетится ящерка и гид начнет взламывать дверь ради моего спасения. Существование стало невообразимым, все замкнулось на мне.

Она явилась из ванной в моем халате, уложив кольцами на голове жесткие вымытые волосы, и выглядела совсем как римский император в лавровом венке. Вид у нее после душа был совершенно умиротворенный, и она посмотрела на меня благосклонно. Ей незачем было теперь притворяться, я предоставил ей все, что было в моем временном доме, и она расслабилась, приятно поразив меня, — стала тем, чем была, простой деревенской колумбийкой, рожденной дождаться мужа, рожать детей, толочь маис в ступке. Но перед тем как всем этим заняться, ей следовало сдержать обещание — отдаться мне.

Она подтолкнула меня к постели, легла и, сбросив халат, предъявила все, чем владела… Нет жерла орудия смертоносней того, что я увидел. Это было то ли угрозой, то ли объявлением войны, то ли попыткой 

перемирия

… Чем это, черт возьми, было?

Глотка какого-то страшного и совершенно беззубого зверя была обращена на меня. Вероятно, она не привыкла, чтобы, заплатив, ею не воспользовались, причем без любовных притязаний, сразу.

Раскорячась

, слегка разворачивая в мою сторону жерло, она держала меня за плечи, прикрыв глаза. Возможно, в предчувствии наслаждения или от нежелания видеть еще одну рожу над собой, но, так и не раскрыв глаз, не 

сказав

 ни одного слова, вдруг оттолкнула меня и положила голову на подушку. Дальнейшее, ну что дальнейшее?

«Она устала, — подумал я, глядя на ее лицо. — Боже мой, как она устала за день, за жизнь, а тут еще возиться со мной».

Я полежал еще немного рядом, дожидаясь, пока она снова начнет угрожать мне, но не дождался. Она уснула. Сразу, без разрешения, в чужой постели, не исполнив прямых обязанностей, не пожелав мне спокойной ночи.

Я встал, несколько раз зачем-то обошел постель, прислушиваясь к дыханию уснувшей, а потом сел прямо на пол возле постели и стал разглядывать ее лицо.

Мне хотелось разглядеть, наконец, ее, а день уже проникал сквозь шторы, и какая-то огромная птица, пролетев, отбросила тень на нас.

Это было лицо без событий, без биографий, без страстей, высеченное из камня в горах и ни на что не претендующее. Лицо женщины, 

которую

 наконец оставили в покое. Она так жадно спала, будто понимала, что это случай, удача, такой шанс больше не повторится, а до пробуждения осталось всего 

каких-нибудь

 два часа, и тогда клиент, то есть я, вынужден буду заставить ее выполнить свои прямые обязанности или просто рассержусь и выгоню взашей. Как же хорошо она спала! И оставляла меня совершенно равнодушным при мысли, что в моей постели спит колумбийка, черная женщина, — мне было все равно. Так спят в комнате друга, абсолютно доверяя ему, незнакомому чужому человеку. И это был здоровый сон без черт уродства, без 

кривляния

, без издевательств с моей стороны, благодарный за гостеприимство.

Но когда я 

погладил ее волосы и ей показалось

, что я все-таки пытаюсь ее растолкать, она приоткрыла глаза и прорычала мне в лицо что-то такое отвратительно определенное, способное нарушить нашу идиллию, что я отпрянул. Но она уже снова спала, и дыхание, похожее на причмокивание, до сих пор помню. Проснулась она безо всякого чувства вины, да и вины никакой не было, вполне довольная, умылась, нацепила погремушки, позволила мне проводить себя, чуть 

приобняв

. Тряся всей сбруей, прошла мимо потрясенных администраторов, пошла со мной 

брать

 такси и, перед тем как сесть, подмигнула как старому товарищу, обещая когда-нибудь, если получится, заскочить еще на минутку.

Поговорим о капитанах. Что я знаю о них. Только то, что отец 

Эльки

, той, что 

помоложе

, — капитан. И говорит она об этом, боясь, что никто не поверит, потому что в действительности его давно нет и оттуда, где он бывает, никогда не приходят письма. Может быть, оттого что не доходят, может быть, оттого что он не любит и не умеет писать.

Но доверие к капитанским занятиям отца такое, что она любит меня сравнивать с ним и часто говорит:

— Он тоже свирепый! Когда отвечаешь за людей, поневоле становишься свирепым. Ведь каждый из них тянет в свою сторону.

Она была права. На корабле должен быть общий порядок. А как же! Но в моей жизни, моем деле?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Ведь так я никогда и не узнаю, какие действия нужно предпринять, чтобы судно вышло из порта, а потом, исполнив положенное, вернулось, мне эта последовательность действий незнакома. Я вижу не сам путь, а только возможности пути, они возникают сразу, я вижу благодаря людям, среди которых нахожусь.

Мне важно поймать их взгляд, куда они смотрят, выйдя в море, в каком направлении. Ведь тоска же, боже мой, какая тоска — идти по намеченному не тобой пути!